— Прелестно, — прошептал он; его глаза потемнели, когда он наблюдал за формированием отметины. — Мое прикосновение тебе так к лицу.
Прежде чем я успела прийти в себя, его губы нашли место под моим ухом, твердо прижавшись к чувствительной коже. Снова тот же первоначальный момент тепла, за которым последовала глубокая, проникающая боль. На этот раз я была готова, сильно прикусив щеку изнутри, чтобы не издать ни звука.
Вален все равно заметил. Его рука поднялась, чтобы обхватить мой затылок; пальцы запутались в волосах с обманчивой нежностью, словно желая одновременно и утешить, и удержать меня на месте.
Он спустился ниже; его рот нашел изгиб моей груди. Этот поцелуй был другим — более медленным, почти благоговейным; его губы слегка приоткрылись на моей коже. Боль, когда она пришла, расцветала более постепенно, нарастая волнами, от которых грудь сжалась, а дыхание перехватило в горле. Тогда из меня вырвался звук — не совсем стон, не совсем скулеж, а что-то среднее.
— Да, — выдохнул Вален; его глаза поднялись, чтобы встретиться с моими; зрачки были расширены то ли от жажды крови, то ли от чего-то значительно более опасного. — Дай мне услышать тебя, принцесса.
Я хотела отвести взгляд, спрятать смятение и нежеланный жар, разливающийся по мне, но его хватка на моих волосах стала крепче, заставляя поддерживать зрительный контакт, пока его рот опускался к нижней части моей груди, оставляя после себя еще одну отметину.
Его рот переместился к моим ребрам; зубы слегка царапнули чувствительную кожу, прежде чем губы твердо прижались к ней. Синяк, образовавшийся там, был темнее остальных, почти черным в центре. Я с восхищением наблюдала, как он расползается: щупальца обесцвечивания следовали по путям кровеносных сосудов под моей кожей.
Его пальцы очертили узор из синяков, который он создал; каждое прикосновение было нежным, но собственническим. Контраст был разительным — нежность, наложенная на насилие, забота, смешанная с жестокостью. Словно он хотел поклоняться холсту даже в тот момент, когда повреждал его; чтить то, что он разрушал.
— Ты так прекрасно носишь мою силу, — пробормотал он; его голос был достаточно тихим, чтобы его можно было принять за привязанность в любом другом контексте. — Как будто ты была создана для этого — для меня.
Прежде чем я смогла сформулировать ответ, он отпустил мои волосы и опустился передо мной на колени; его руки обхватили мои бедра, чтобы стабилизировать мою подвешенную фигуру. В таком положении его лицо оказалось на уровне моего живота; его дыхание согревало пупок. В этой позе было что-то уникально унизительное — Кровавый Король на коленях, но при этом по-прежнему полностью контролирующий ситуацию, в то время как я висела беспомощная над ним.
— Так много возможностей, — пробормотал он; его большие пальцы выписывали круги на внутренней стороне моих бедер, каждая точка соприкосновения посылала противоречивые сигналы удовольствия и предупреждения моим перенапряженным нервам. — Куда дальше, принцесса? Где мне оставить свой след?
Мой желудок сжался от предвкушения и ужаса, когда его рот прижался к моему животу, прямо под ребрами. На этот раз я не смогла подавить дрожь, пробежавшую по всему телу.
Образовавшийся синяк был больше остальных, расползаясь по животу, как пролитое вино. В его границах я чувствовала, как моя кровь откликается на его зов — течет неестественными путями, нервные окончания поют от ощущения, не поддающегося описанию. Не совсем боль, не совсем удовольствие, а нечто, содержащее элементы и того, и другого.
Я ничего не говорила, сфокусировавшись на каменной стене, пытаясь отделить свое сознание от реакций тела. Но когда его губы прижались к мягкой плоти на внутренней стороне моего бедра, опасно высоко, глубокий стон, вырвавшийся у меня, уже было не сдержать.
Глаза Валена потемнели от этого звука — радужку почти полностью поглотил зрачок, а во тьме мерцал медный отблеск, выдавая бога под человеческой маской.
— Что это было, принцесса? Уж точно не безразличие. — Его большой палец выписывал маленькие круги на синяке, который он только что создал, посылая искры ощущений прямо в мой центр. — Скажи мне, что ты чувствуешь сейчас.
Я плотно сжала губы, отказываясь отвечать. Этот вопрос был ловушкой, и мы оба это знали. Любой ответ — ненависть, отвращение, боль — противоречил бы моему предыдущему заявлению о безразличии. Но Вален больше не довольствовался моим молчанием.
Его рука скользнула по внутренней стороне моего бедра, зависнув всего в нескольких дюймах от того места, где сходились ноги.