Я крепко зажмурилась, отказываясь смотреть на него, отказываясь признавать происходящее. Но мое тело предавало меня с каждым судорожным вдохом, с каждым непроизвольным выгибанием навстречу его прикосновениям. Цепи надо мной гремели при каждом движении — металлический контрапункт влажным звукам его пальцев, работающих между моими бедрами.
— Открой глаза, — приказал Вален; его рука переместилась с моей груди, чтобы схватить меня за челюсть. — Я хочу, чтобы ты видела, кто делает это с тобой. Я хочу, чтобы ты запомнила.
Когда я отказалась, его большой палец сильнее надавил на мой клитор, выписывая круги с безжалостной точностью. Сдавленный звук вырвался из моего горла — что-то среднее между рыданием и стоном.
— Открой. Глаза. — Каждое слово пунктиром отмечалось толчком его пальцев: глубже, требовательнее.
Мои глаза распахнулись, встретившись с его взглядом как раз в тот момент, когда он добавил третий палец, растянув меня так, что искры посыпались по позвоночнику. Его зрачки были широко расширены; радужки казались багровыми вокруг бездонной черноты.
Его движения ускорились: пальцы проникали глубже, основание ладони терлось о мой клитор при каждом движении. Мое тело сжалось вокруг него; спираль удовольствия натянулась до невозможности. Я пыталась сдержаться, отказать ему в этой окончательной победе, но мои бедра предали меня, прижимаясь к его руке с бесстыдной нуждой.
— Хватит сопротивляться, — прошептал он; его голос был хриплым от чего-то пугающе близкого к желанию. — Сдайся. Покажи мне, кому ты принадлежишь.
Я пыталась сопротивляться, остановить прилив, поднимающийся внутри меня, но мое тело больше мне не принадлежало. Когда его большой палец сменил ладонь, кружа по этому чувствительному пучку нервов, пока его пальцы сгибались внутри меня, я разлетелась на осколки. Удовольствие обрушилось на меня безжалостными волнами; мое тело содрогалось вокруг его пальцев, когда я вскрикнула — звук вырвался откуда-то из глубокой, первобытной части меня.
Улыбка Валена была победоносной, пока он проводил меня через афтершоки, продлевая мое унижение каждым выверенным движением. Когда я наконец затихла, дрожащая и опустошенная, он медленно вытащил пальцы, убедившись, что я почувствовала каждый дюйм их отступления.
Он поднял руку между нами; пальцы блестели доказательством моего позора.
— Безразличие не кончает мне на пальцы, принцесса, — пробормотал он; его голос был шелковым от удовлетворения, а его собственное возбуждение было очевидным по бугру на штанах. — Вспомни об этом в следующий раз, когда заявишь, что ничего ко мне не чувствуешь.
Тогда что-то сломалось внутри меня — от моей разрядки, от моего молчания, от моего унижения. Единственная слеза выскользнула из уголка глаза, прочертив теплую дорожку по щеке, прежде чем упасть на окровавленную землю.
Вален замер: все его тело застыло, словно застряв в янтаре. Его глаза впились в эту слезу с интенсивностью, граничащей с благоговением; его дыхание остановилось, пока он смотрел, как она падает.
— Вот, — прошептал он; в его голосе звучало нечто похожее на удивление. — Вот и ты.
Слеза не была преднамеренной. Это не было расчетливой капитуляцией или стратегическим отступлением. Этого просто было слишком много — слишком много противоречивых ощущений, слишком много противоречий, чтобы удержать их внутри себя, чтобы что-то не поддалось.
Вален, казалось, понял это; выражение его лица сменилось глубоким удовлетворением. Он наконец прорвал мою оборону, нашел трещину в моей броне и воспользовался ею с разрушительной точностью.
Еще одна слеза вырвалась на свободу, падая быстрее, словно притянутая гравитацией первой. Вален наблюдал за ее падением с тем же восхищением, с тем же голодным удовольствием.
Его большой палец стер влажную дорожку на моей щеке — нежно, как ласка любовника.
— Прекрасно, — пробормотал он. — Идеально.
Прежде чем я смогла ответить, он наклонился вперед и прижался губами к моим. Поцелуй был нежным, почти целомудренным; его рот мягко коснулся моей разорванной губы. А затем последовало знакомое расцветание боли, расходящееся от точки соприкосновения.
Я почувствовала, как начинает образовываться синяк, но вместо того чтобы отстраниться, он углубил контакт; его язык очертил линию моего рта.
Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Жар взорвался за глазами, пробежав по венам, как жидкий огонь. Губы покалывало, затем они загорелись; ощущение расползлось по лицу и вниз по горлу. Я издала звук ему в рот — наполовину протест, наполовину капитуляцию — и он проглотил его; одна рука скользнула в мои волосы, чтобы удержать меня на месте для его ужасного, прекрасного нападения.