Когда он наконец отстранился, я жадно глотала воздух, чувствуя себя так, словно я одновременно и тонула, и была спасена. Мои губы пульсировали от того, что, как я знала, должно было стать синяком, таким же темным, как и остальные отметины на моем теле.
— Вот так, — сказал он; его большой палец провел по моим свежепокрытым синяками губам. — Теперь ты будешь вспоминать меня с каждым произнесенным словом. С каждым вздохом. С каждым кусочком еды, который пройдет через эти губы. — Его глаза встретились с моими — пронзительные и немигающие. — Ты будешь думать обо мне, даже когда меня здесь не будет. Попробуй еще раз сказать мне, что ты ко мне безразлична.
Он был прав: простое втягивание воздуха через чувствительные губы посылало дрожь боли по всему телу. Я буду помнить о нем еще долго после того, как он покинет эту камеру, вопреки тому, что я сказала ему до начала этой пытки. Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться, найти хоть какое-то ядро сопротивления, которое еще не было скомпрометировано.
Вален отступил на шаг, обозревая дело своих рук с явным удовлетворением. Мое тело было холстом из темных ушибов, распускающихся, как фиалки в форме полумесяца на залитом лунным светом поле. От впадинки на горле до нежных внутренних сторон бедер — его прикосновение оставило свой неизгладимый след. Мое дыхание все еще было тяжелым, поверхностным и рваным от удовольствия, которое он вырвал из меня.
— Прекрасно, — снова сказал он; в этом слове звучала тяжесть обладания, от которой по коже побежали мурашки, в то время как жар продолжал скапливаться внизу живота. — Думаю, мы делаем успехи, принцесса. Настоящие успехи.
Он повернулся к двери; его движения были непринужденными, словно мы только что приятно побеседовали, а не пережили эскалацию его мучений.
— В какой-то момент придут стражники, чтобы спустить тебя, — бросил он через плечо. — Отдыхай. Наша следующая встреча обещает быть… захватывающей.
А затем он исчез; его шаги затихли в коридоре, оставив меня висеть на цепях — в синяках, с ноющим телом и, к моему стыду, все еще возбужденную.
Я закрыла глаза, прячась от свежих слез, готовых пролиться, не желая отдавать ему больше своей эмоциональной разрядки, даже в его отсутствие. Цепи надо мной тихо звякнули, когда я пошевелилась, ища положение, которое могло бы ослабить напряжение в плечах, боль в запястьях. Но утешения не предвиделось — лишь обещание еще большей тьмы, еще большей боли, еще большей путаницы с наступлением завтрашнего дня.
Настоящей раной были не синяки, какими бы болезненными они ни были. Это было осознание того, что мое тело предало меня, отреагировало на прикосновения Валена желанием, а не просто болью. И кем же это меня делало? Во что извращенное, сломленное я превращалась во тьме этого подземелья?
А под этим зарождался еще один ужас: понимание того, что стена, отделяющая мою камеру от камеры моего предвестника, была достаточно тонкой, чтобы он слышал всё. Каждый вздох, каждый обмен репликами, каждый момент слабости, который я проявила. Как я распалась на части от рук моего мучителя. Мысль о нем — этом древнем, загадочном присутствии, — ставшем свидетелем моего унижения, добавляла новый слой стыда к и без того невыносимой ситуации.
А под всем этим лежало ужасающее, нежеланное осознание того, что какая-то крошечная, извращенная часть меня уже предвкушала возвращение Бога Крови.
Последствия
Я пыталась выровнять дыхание, но каждый вдох царапал воспаленные ребра, а каждый выдох нес в себе остатки звуков, которые я хотела бы забрать назад.
Тишина камеры не была мирной — она была обвиняющей. Она усиливала все… Тихое позвякивание цепей, когда мое тело дрожало, рваный всхлип в горле, воспоминание о том, как мой собственный голос сорвался, когда я распалась на части в его руках.
Темнота, казалось, придвинулась ближе, окутывая меня. Или, возможно, это мой стыд принял физическую форму, запечатывая меня в кокон осознания того, что я позволила. Нет — в чем я участвовала. Мое тело все еще гудело от афтершоков нежеланного экстаза; призрак удовольствия преследовал меня еще долго после того, как Вален скрылся в коридоре.
Я закрыла глаза, но от этого стало только хуже. За веками таилось воспоминание о его лице — триумф в его глазах, когда я разбилась вдребезги вокруг его пальцев, удовлетворение, когда слезы наконец вырвались на свободу. Я дала ему именно то, чего он хотел. Мое молчание было моей последней защитой, и теперь даже оно исчезло.