Синяки, которые он нарисовал на моей коже губами и кончиками пальцев, пульсировали в такт сердцебиению. Каждый из них — подпись, заявка на владение. Мои бедра. Моя грудь. Мой живот. Моя шея. Мои губы. Особенно мои губы. Синяк там казался более интимным, чем остальные, каким-то более оскорбительным. Он заставлял меня думать о нем при каждом подергивании мышц, при каждом вдохе, при каждом глотке.
Хуже всего была не боль. Даже не унижение. Это было ужасающее подозрение, что какая-то темная, сломленная часть меня — какой-то фрагмент, который я отказывалась признавать, — отреагировала на опасность, на силу, на ужасающую красоту этого бога. Что в том извращенном, перевернутом мире, в котором я теперь обитала, мое тело нашло извращенное удовольствие в его опасном внимании.
— Ты в порядке, — прошептала я себе; слова едва смогли сорваться с моих губ. — Ты все еще жива. Ты выносила и худшее.
Но это было не так. Не совсем. Физические пытки — кнуты, лезвия, ожоги — это были простые уравнения боли. Они были почти чисты в своей жестокости. То, что Вален сделал сегодня ночью, было другим. Он использовал мое тело против меня, превратил его в своего сообщника в моем собственном падении.
А еще был мой предвестник. Он все слышал. Каждый вздох. Каждый стон. Влажные звуки пальцев, работающих между моими бедрами. Мой последний, надломленный крик, когда удовольствие накрыло меня. От этой мысли щеки снова вспыхнули жаром; унижение было настолько глубоким, что граничило с физической болью.
Что он думает обо мне теперь? Пленник, который исцелил меня против моего желания, который отмахнулся от меня как от пустого места, который был так холоден, когда я искала связи, — он стал свидетелем моего окончательного падения. Я зажмурилась еще сильнее, словно могла каким-то образом спрятаться от осознания его присутствия прямо за этой ужасной, слишком тонкой стеной.
Но я знала: от смерти не спрятаться.
Время шло. А может, и нет. Такие различия вряд ли имели значение. Единственным мерилом была боль — ее крещендо и диминуэндо, меняющиеся ландшафты страданий. И теперь к этой ужасной симфонии добавилось удовольствие — еще один инструмент в оркестре моих мучений.
Отдаленные шаги прорвались сквозь спираль моих мыслей. Три пары, двигающиеся со знакомым ритмом, который я уже начала узнавать: стражники возвращались, чтобы спустить меня с цепей, обмыть меня, сделать вид, что они не слышали, что произошло между их королем и его пленницей. Я не знала, что будет хуже — их отвращение или их жалость.
Я не открывала глаз по мере их приближения, не готовая встретиться с ними лицом к лицу, не готовая увидеть свой стыд отраженным в их глазах. Дверь камеры со скрипом открылась, и шаги запнулись. Я чувствовала их взгляды на своем обнаженном, покрытом синяками теле, нерешительность в их движениях.
— Боги всемогущие, — прошептал один из них — кажется, средний стражник, хотя сквозь туман истощения и унижения было трудно сказать наверняка.
Я заставила себя открыть глаза, хотя и не могла заставить себя посмотреть прямо на них. Вместо этого я уставилась на трещину в потолке — неровную линию, которая, казалось, отражала трещины, проходящие через мою душу.
Старший кивнул остальным, и они нерешительно приблизились. Я чувствовала их дискомфорт, их неловкость — особенно после того, что они, должно быть, услышали.
— Держи ее, — скомандовал старший, и средний стражник шагнул вперед, неловко положив руки мне на талию, чтобы поддержать мой вес, когда цепи будут отпущены.
Младший потянулся вверх, чтобы расстегнуть первую кандалу. Механизм щелкнул, и моя правая рука упала, как неживая, послав пронзительную боль в плечо. Я прикусила ушибленную губу, чтобы не издать ни звука; новая волна боли стала долгожданным отвлечением от воспоминаний об удовольствии.
Открылась вторая кандала, и мое тело обмякло, колени подогнулись, освободившись от необходимости нести мой вес. Средний стражник поймал меня до того, как я ударилась о пол; его хватка стала крепче, когда я попыталась выскользнуть из его рук. Я наконец вскрикнула, когда его руки надавили на свежие синяки Валена.
Было больно. Больно. Больно.
Я хотела сказать ему, чтобы он не трогал меня, что его руки только напоминают мне о его руках, что я не могу вынести этого прикосновения. Что мое тело — предатель, который не реагирует на мои команды. Но голос остался запертым за ушибленными губами.