Они опустили меня на пол; ноги подогнулись подо мной. Старший опустился рядом со мной на колени; его лицо было непроницаемой маской, когда он осматривал мои запястья, где кандалы врезались в кожу.
Мои руки начали просыпаться: иголки и булавки пронзали мышцы и кости по мере возвращения кровообращения. Я свернулась калачиком, обхватив себя руками, пытаясь скрыть свою наготу, хотя для скромности было уже слишком поздно. Синяки, оставленные Валеном, резко выделялись на моей бледной коже — темные цветы обладания, рассказывающие историю, которую я не могла позволить прочитать.
— Где новая сорочка? — спросил старший, и младший покопался у себя на поясе, достав сверток ткани, который он передал, не глядя на меня.
Меня трясло от сильных спазмов, которые, казалось, начинались в самой моей сути и расходились волнами. Дело было не только в боли или холоде — дело было во всем. Бремя моего унижения. Воспоминание о руках Валена. Осознание того, что я сломалась, что я дала ему именно то, чего он хотел.
Но я не буду плакать.
Я. Не. Буду. Плакать.
— Принцесса, — сказал средний стражник, опускаясь на колени на почтительном расстоянии. — Нам нужно обмыть и одеть вас. Вы можете поднять руки?
Я кивнула, размыкая руки, обхватывавшие тело, и поднимая их так высоко, как только смогла.
После этого мои стражники работали молча, смывая с моей кожи доказательства визита Валена. Каждый синяк проступал отчетливее по мере их работы — темно-фиолетовые и черные пятна на бледной плоти, отпечатки его рта и рук, картографирующие территорию, которую я больше не признавала своей.
Когда они закончили, старший достал из поясной сумки маленькую баночку.
— Мазь, — объяснил он, снимая крышку, чтобы показать бледно-зеленую мазь, пахнущую мятой и чем-то более резким под ней. — От порезов и синяков.
Он протянул ее мне, и я поняла этот жест — маленькая доброта, позволяющая мне самой позаботиться о себе, а не терпеть их прикосновения дальше. Мои руки дрожали, когда я брала ее; пальцы едва могли удержать гладкую керамику. Младший шагнул вперед, предлагая чистую сорочку, которую они принесли.
— Вам нужно что-нибудь съесть, — сказал средний стражник, доставая небольшой сверток, завернутый в ткань. — Хлеб. Сыр. Немного, но это поможет.
Я посмотрела на скромное подношение; желудок скрутило при мысли о еде. Как я могла есть, когда все мое существо казалось выпотрошенным, содранным до мяса стыдом и насилием? Но потребности моего тела не подчинялись моим эмоциям. Мне понадобятся силы на завтра.
— Спасибо, — прошептала я, беря сверток и кладя его рядом с матрасом.
Слова казались странными на моих ушибленных губах, неуместными для этого контекста. За что я их благодарила? За их жалость? За их осмотрительность? За их маленькие подношения надежды в этом месте, где надежда не имела смысла?
Старший кивнул; в его глазах читалось понимание.
— Мы оставим вас отдыхать, — сказал он, поворачиваясь к двери и жестом приказывая остальным следовать за ним.
А затем они ушли; дверь камеры закрылась с тихой окончательностью, которая показалась громче любого хлопка. Я просидела неподвижно несколько минут, не в силах собрать волю в кулак, чтобы пошевелиться. Тишина давила со всех сторон, уже не обвиняющая, а удушающая — присутствие, обладающее весом и субстанцией, которое грозило раздавить меня под собой.
Наконец, необходимость победила инерцию. Мои пальцы неуклюже повозились с крышкой баночки, зачерпывая немного мази. Она покалывала кожу, когда я наносила ее на самые страшные порезы, притупляя поверхностную боль, но ничего не делая с более глубокой болью, поселившейся в моем костном мозге.
Синяк на губах я оставила напоследок, колеблясь, прежде чем нанести мазь туда. Малейшее давление посылало новую боль по всему лицу — напоминание, которое будет давать о себе знать с каждым словом, с каждым выражением лица, с каждым кусочком еды или глотком воды. Но обезболивающий эффект был почти мгновенным: мята в мази охлаждала жар синяка.
Дрожащими руками я потянулась за сорочкой, натягивая чистую ткань через голову. Лен лег на кожу, цепляясь за места, где мазь еще не до конца высохла, но создавая барьер между моей наготой и миром. Она казалась броней, тонкой и неадекватной, но это было лучше, чем ничего.
Я свернулась на боку, лицом к стене, отделявшей мою камеру от камеры моего предвестника, и подтянула колени к груди в детской позе самозащиты.
Кто я?
Этот вопрос эхом отдавался в пустоте моего разума — настойчивый стук, на который не было ответа. Принцесса казалось пустым титулом, остатком другой жизни, которая становилась все более далекой с каждым днем. Мирей казалось столь же чуждым — это имя принадлежало кому-то, у кого была свобода воли, выбор, достоинство. Ничего из этого у меня не осталось.