— Возьми ее, — сказал он; его пальцы вытянулись ко мне в приглашении. — Если хочешь.
Если хочешь. Такое простое заявление, но выбор, который оно предлагало, едва не сломил меня. Когда в последний раз мне предлагали выбор относительно прикосновений, относительно контакта с другим существом? Вален брал то, что хотел. Стражники делали то, что было необходимо. Но это… это прикосновение преподносилось как решение, которое должна принять я.
Я настороженно изучала его руку. Ногти были чистыми, но неровными, словно их обломали, а не обрезали. Тонкая серебряная цепь была несколько раз обернута вокруг его запястья, исчезая вверх по невидимой руке. Несмотря на очевидную силу этой руки, не было ничего угрожающего в том, как она ждала моего решения ладонью вверх.
Моя рука задрожала; неуверенность боролась с внезапной, необъяснимой жаждой контакта, не отравленного жестокостью или жалостью. Я поймала себя на том, что так сильно хочу прикоснуться к своему предвестнику, что это пугало меня — эта тяга к существу, которое я едва знала, которое призналось, что пожертвовало бы мной без колебаний ради собственной свободы.
— Я не причиню тебе вреда, — сказала Смерть, хотя я и знала, что это ложь. Боль была валютой во всех моих отношениях.
— Все причиняют мне боль, — прошептала я. И все же, даже когда эти слова слетали с моих губ, моя рука двинулась сама по себе, потянувшись сквозь темноту к его руке. Мои пальцы зависли над его ладонью на удар сердца, два, три — прежде чем наконец опуститься и коснуться его кожи.
Контакт пронзил меня током. Его рука была теплой, почти обжигающей по сравнению с моими вечно холодными пальцами. Этот жар влился в меня, распространяясь вверх по руке, проникая в грудь — инстинктивное напоминание о том, что я не одна в этой бесконечной тьме.
Наши пальцы выровнялись, затем сплелись, пока его хватка не сомкнулась на моей. Он держал меня с уверенностью, которой я не ожидала, его прикосновение было одновременно сильным и невыносимо нежным, обхватывая мою маленькую руку, как якорь. Как клятва, говорящая: Я держу тебя.
Я задрожала, и он чуть-чуть крепче сжал руку. Слезы, подступившие к глазам, не были похожи ни на одни из тех, что я проливала в этом подземелье — не от стыда или насилия, а от облегчения настолько глубокого, что оно грозило распороть меня изнутри.
— Вот так, — мягко сказал он; нежность сквозила в каждом слоге. — Разве это было так сложно?
Было. И все еще было. Но я не могла заставить себя сказать об этом.
Мы оставались так несколько минут, связанные этой единственной точкой соприкосновения. Мои скачущие мысли начали замедляться, хаос в голове стихал под ровным давлением его хватки. Я поменяла позу, поморщившись, когда мое покрытое синяками тело запротестовало, пока не села, прислонившись спиной к стене, разделявшей наши камеры. Судя по звуку звякнувших цепей, я догадалась, что он отзеркалил мою позу на другой стороне — спина к спине, только камень между нами.
— Твои пальцы холодные, — пробормотал он; его большой палец выписывал медленные круги на костяшках моих пальцев. Непринужденная интимность этого жеста застала меня врасплох.
— Они всегда такие, — призналась я, удивленная тем, что вступаю в такой банальный разговор. — Даже до… этого. — Я неопределенно махнула свободной рукой на наше окружение, хотя и знала, что он этого не увидит.
Из его груди вырвалось тихое мычание — скорее задумчивое, чем пренебрежительное. Его большой палец продолжал нежное движение, словно пытаясь согреть меня одним лишь трением.
— Теперь лучше?
Было лучше. Моя рука чувствовала себя почти нормально; холод, поселившийся в костях с момента моего заключения, был временно изгнан его прикосновением. Но вопрос, казалось, охватывал больше, чем просто мои холодные пальцы.
— Я не знаю, — призналась я; правда выскреблась откуда-то из глубины меня. — Я больше не знаю, что значит «лучше».
Он ничего не сказал, лишь чуть-чуть усилил хватку — не ограничивая, а ободряя. Мы снова погрузились в молчание: наши руки все еще были соединены, а спины разделены камнем. Даже сквозь него я чувствовала, как поднимается и опускается его грудь, слегка не в такт с моей. Постепенно, без сознательных усилий, мое дыхание замедлилось, чтобы идти в ногу с его дыханием.
Простой акт держания кого-то за руку казался бесценной роскошью. Как странно, что такое маленькое милосердие могло значить так много в этом месте жестокости и изоляции.
Я задалась вопросом, знал ли он. Понимал ли он, что значил этот момент добровольного контакта после столь долгого времени принудительных прикосновений.