— Лучше, — прошептала я наконец, отвечая спустя долгое время после того, как был задан вопрос. Слово повисло хрупким в темноте, но оно казалось правдивым.
Его пальцы нежно сжали мои в ответ — признание без слов.
Мы оставались так, связанные сквозь железо и камень. Стена по-прежнему твердо стояла между нами, но она уже не казалась такой непроницаемой. Я позволила голове откинуться на холодную поверхность, глаза закрылись, и я сосредоточилась на точке, где кожа соприкасалась с кожей. Его прикосновение было совсем не похоже на прикосновения Валена. Оно не требовало, не забирало, не стремилось владеть.
Когда я наконец заговорила снова, мой голос был едва громче шепота.
— Ты все слышал?
— Да.
Никаких отрицаний. Никаких банальностей. Простое признание, но во мне вспыхнул тот знакомый стыд. Я хотела отдернуть руку, отступить в темноту своей камеры, но его хватка стала крепче, словно он почувствовал мое намерение.
— Эта ночь не принесла мне радости, — сказал он; его голос был настолько низким, что мне пришлось напрячь слух, чтобы расслышать его сквозь стену. — Ничто из этого не было незначительным. Не твоя боль. Не твоя… капитуляция. Ничто из этого.
Что-то в его тоне — некая шероховатость, грань — заставило меня захотеть поверить ему. Остаться в этом моменте контакта. И все же я отвернулась, щеки пылали от смущения.
— Тебе нечего стыдиться, — добавил он; его голос был по-прежнему тихим, предназначенным только для меня, несмотря на пустоту подземелья вокруг нас.
Горький смех вырвался у меня — резкий и пустой.
— Думаю, мы оба знаем, что это неправда.
Его большой палец продолжал выписывать нежные круги по моим костяшкам; движение было гипнотическим в своем ритме.
— Тело — это сосуд, — сказал он через мгновение. — Его можно сломать, опозорить, принудить — но это не ты, Мирей. Это просто контейнер, который вмещает то, что действительно имеет значение.
— И что же это? — спросила я, не в силах скрыть тоску в голосе. — Если это сломанное тело, эта коллекция синяков и предательств не имеет значения… что от меня остается такого, что имеет?
— Твоя душа. — Эти слова резонировали со странным авторитетом, словно он говорил не теорию, а наблюдаемый факт. — Сущность, которая сохраняется за пределами плоти, за пределами боли, за пределами удовольствия. Та часть тебя, которая наблюдает, которая сопротивляется, даже когда тело сдается. — Он слегка пошевелился у стены. — Она все еще твоя. Несломленная.
Я хотела поверить ему. Отчаянно хотела думать, что какая-то сущностная часть меня осталась нетронутой предательскими реакциями моего собственного тела. И все же доказательства моей слабости отмечали меня повсюду — в ярких синих и фиолетовых пятнах, в боли между лопатками, в тех саднящих местах, где стыд выскоблил меня до пустоты.
— Откуда ты можешь это знать? — прошептала я.
Его пальцы согнулись между моими, скользнув глубже, словно он мог привязать себя к сомнениям в моем разуме.
— Я видел много душ, маленький олененок. Больше, чем ты можешь себе представить. Я знаю разницу между повреждением сосуда и повреждением сущности. — Его голос стал еще ниже, почти благоговейным. — Твое тело может носить его отметины, но твоя душа все еще горит неповиновением. Жизнью. Он не тронул эту часть тебя.
Я закрыла глаза, позволяя его словам осесть на мне, чувствуя, как они зарываются под кожу. Я все еще не верила ему — не до конца, — но я хотела верить. И, возможно, этого желания было достаточно. Семя сопротивления, которое я могла бы взрастить во тьме своего плена.
— Ты был каким-нибудь воином-жрецом до того, как тебя посадили в тюрьму? — спросила я, пытаясь снять тяжесть, повисшую между нами, хотя его слова уже предложили мне больше утешения, чем я знала, как удержать. И все же было что-то странное в том, как он говорил о душах. Наши жрецы никогда не говорили о сущности так, как он — словно это было что-то священное.
Тихий смешок напугал меня.
— Почему воином-жрецом? — В его тоне сквозило веселье. — Почему не более обычным рабом Богов?
В этом вопросе была улыбка. Я слышала ее. Теплую и настоящую, и такую неуместную в этой сырой, проклятой каменной гробнице.
— Не знаю, — тихо сказала я; губы дрогнули в улыбке, несмотря на боль. — Твоя рука похожа на руку воина. Сильная. Твердая. Достаточно широкая, чтобы свернуть кому-нибудь шею.
— Проницательно, — пробормотал он; тихий смешок провибрировал через его ладонь в мою. — Но нет. Не жрец, маленький олененок.
Я закрыла глаза, пытаясь расшифровать, кем — чем — он был на самом деле. У него была сила, это было очевидно, и я читала о магах, которые жили в других частях королевства, но он был первым, кого я встретила. У него было достаточно силы, чтобы исцелять прикосновением. Забирать частицы души, словно подношения. И часть про воина он тоже не отрицал. Может, какой-то боевой маг? Какой-нибудь тайный палач?