Раз. Два. Три. Четыре.
И затем…
— Ты звала меня, маленький олененок? — ответил он наконец; его голос был низким и хриплым, пронизанным призраком улыбки. — Должен сказать, прошло… довольно много времени с тех пор, как у меня была гостья. Я уже почти забыл надлежащий этикет.
Из меня вырвался тихий смешок — наполовину от шока, наполовину от облегчения. Это не было смешно, не на самом деле. Но в его голосе было что-то — грубоватое веселье, тихое и осторожное, — что ослабило узел в моей груди.
— Я и не знала, что существует надлежащий этикет для разговоров сквозь стены подземелья, — ответила я; ушибленные губы саднило от движения. Боль была желанной, напоминая о том, что я все еще здесь, все еще в своем уме.
— О да, — сказал он; цепи заскрежетали, когда он сменил позу. — Очень формальный. Обычно включает в себя вино, свечи и значительно меньшее количество крыс.
У меня вырвался еще один тихий смешок, на этот раз отозвавшийся острой болью в ребрах. Я прижала к ним руку, задаваясь вопросом, имеет ли этот странный мужчина хоть малейшее представление о том, насколько драгоценны были эти моменты нормальности. Как они ощущались, словно найти любимую заколку на страницах забытой книги.
— Он не пришел, — сказала я через мгновение, возвращаясь к тому, что меня по-настоящему беспокоило. — Он всегда приходит.
Повисла пауза, задумчивое молчание.
— Да, — наконец согласилась Смерть. — Твоего бога сегодня нет.
— Он не мой бог. — Отрицание было быстрым, инстинктивным.
— Нет? — Что-то в его тоне изменилось, стало плоским, словно из него намеренно убрали все эмоции. — И все же он помечает тебя как свою. Заявляет на тебя права своим прикосновением.
Я прижалась лбом к коленям, крепко зажмурившись, чтобы спрятаться от воспоминаний о пальцах Валена, его губах и ужасном удовольствии, которое я получала от каждого его прикосновения.
— Владение не заслуживает поклонения, — сказала я наконец. — И ему не принадлежит ни одна из значимых частей меня.
Мой предвестник долго молчал, словно обдумывая мои слова. Я задавалась вопросом, думает ли он о той части меня, которой владел он, о том, как он сказал мне, что это единственная часть меня, которая имеет хоть какое-то значение.
Когда он заговорил снова, его голос смягчился. Не стал совсем теплым. Но и не был холодным. Глухота сменилась чем-то более тихим.
— Тогда расскажи мне о жизни, которая у тебя была до этой камеры. Кем ты была, когда полностью принадлежала самой себе?
Этот вопрос застал меня врасплох настолько, что я даже не знала, что сказать. Прошлое, казалось, принадлежало совершенно другому человеку — призраку, который бродил по залам дворца Варета с моим лицом.
— Я была… — начала я, затем запнулась. Кем я была? Незаконнорожденным ребенком короля, который публично выказывал неприязнь к тому, как его кровь текла в моих венах. Неудобным напоминанием о королевской неосмотрительности. Никем. — Я никогда не была той, кем меня хотели видеть.
— Это не ответ, — сказала Смерть, но без враждебности.
Я вывела узор в пыли на полу рядом с матрасом, раздумывая, сколько стоит раскрыть.
— Я была тенью в доме моего отца. Меня ни признавали должным образом, ни полностью изгоняли. У меня были определенные… свободы, которые сопутствовали моему двусмысленному статусу. — Я вспомнила мужчин, которых брала в свою постель, когда одиночество становилось слишком тяжелым, мимолетные моменты, когда я чувствовала себя желанной, пусть даже только ради моего тела. — И определенные ограничения.
— Ты была счастлива? — Простота вопроса была почти жестокой в своей прямоте.
Из меня вырвался горький смешок.
— Счастлива? Нет. Но я была… — Я подыскивала правильное слово. — В каком-то смысле я была свободна. Свободна перемещаться по дворцу, дышать воздухом, в котором не было привкуса плесени и крови. Свободна чувствовать солнце на своем лице. — Я закрыла глаза, вспоминая дворцовые сады, где проводила столько часов — единственное место, где я чувствовала нечто близкое к покою. — Жизнь не была ко мне благосклонна, но, по крайней мере, я не была…
— Пленницей, — закончила за меня Смерть.
— Да. — Этого слова казалось недостаточно, чтобы вместить все, что я потеряла. Моя рука скользнула к синяку на губах — нежная плоть все еще была опухшей от жестокого поцелуя Валена. — Хотя иногда мне кажется, что я всегда была в своего рода клетке. Просто в более просторной и красивой.
Тишина снова повисла между нами, но она ощущалась… иначе. Менее напряженно. Я поймала себя на мыслях о его жизни до этой камеры. Знал ли он свободу? Радость? Или его существование всегда определялось темнотой и заточением?