— Разумная позиция, — ответил Смерть; веселье все еще окрашивало его тон. — Божественные благословения редко оказываются тем, чего ожидают смертные.
Я почувствовала, как мой гнев на его божественность утихает. Появился проблеск понимания, наши общие страдания тяжело повисли в воздухе. Вот Смерть — мой предвестник, мой якорь — беседующий со мной не как бог, требующий благоговения, а как товарищ, скованный цепями.
— Расскажи мне, как тебя поймали, — подтолкнула я его; любопытство смешалось с горечью, все еще цепляющейся за мое сердце. — Если ты действительно бог, почему ты прикован рядом со мной, как любой другой пленник?
У него вырвался смешок — звук, отдавшийся гулким эхом в тускло освещенной камере, богатый и глубокий, но хранящий в себе след печали. Был мимолетный момент, когда мне показалось, что я уловила, как он пробормотал слово «если», словно сама мысль о том, что его божественность привязана к сковывающим его цепям, была нелепой.
— Подойди к решетке, — сказал он; его голос смягчился — эхо его просьбы прошлой ночью. — И я отвечу на твой вопрос.
Я помедлила, мое тело протестовало при мысли о том, чтобы снова пошевелиться. Синяки, оставленные Валеном, болели, но любопытство потянуло меня обратно в угол, где прошлой ночью я сжимала руку Смерти.
Дотронувшись до места соединения наших камер, я осторожно опустилась на пол. Сквозь решетку я могла разглядеть теневые очертания руки Смерти, протянутой из его камеры ладонью вверх в пригласительном жесте.
— Ты видишь мою руку? — тихо спросил он.
Я кивнула, прежде чем вспомнить, что он не может меня видеть.
— Да.
— Плоть и кровь, — сказал Смерть, слегка согнув пальцы. — Как и у тебя. Эта форма — это тело — это сосуд, тоже как у тебя. До того, как меня заковали в цепи, я мог перемещаться между этим обличьем и чем-то… менее осязаемым. — Он медленно повернул руку, рассматривая ее так, словно это была диковинка, а не часть его самого. — В этой смертной форме мы можем… чувствовать так же, как смертные. Касаться кожи без страха случайно уничтожить тех, кто менее существенен. Но мы более уязвимы.
Я изучала выступы его руки, замысловатые узоры шрамов, которые картографировали историю, написанную кровью. Серебряные линии пересекали его ладонь: одни тонкие, как паутина, другие глубже, более выраженные. Я хотела узнать историю каждого из них, каждого клинка, оставившего на нем след.
— Ты все еще не ответил на мой вопрос, — тихо сказала я.
Он согнул пальцы, серебряные шрамы поймали тот скудный свет, что проникал в наши камеры. Когда он заговорил, его голос нес в себе тяжесть, которая, казалось, давила на сам воздух между нами.
— Я был… отвлечен. Мне нужно было кое-что защитить. Нечто безмерно ценное. — На этих словах его голос смягчился, и на мгновение мне показалось, что я уловила в нем нотку сожаления. — Мне нужна была эта форма — этот физический сосуд, — чтобы доставить это в целости и сохранности.
— Что ты защищал? — спросила я, вовлеченная вопреки самой себе.
Его рука замерла, и я почувствовала прикосновение его внимания сквозь темноту.
— Нечто незаменимое. Свет в этом мире теней.
Туманность его ответа расстраивала меня, но я чувствовала, что он не станет вдаваться в подробности.
— И мой отец поймал тебя, пока ты был уязвим.
— Да. — Слово несло в себе вес, выходящий за рамки его единственного слога. — Эльдрин ждал. Как будто он точно знал, когда и где я появлюсь. Как будто кто-то сообщил ему о моей цели в этом мире смертных. — Пальцы Смерти слегка сжались, затем снова расслабились. — Мало что может удивить меня после целых эпох существования, маленький олененок. Но это… это застало меня врасплох.
Я придвинулась ближе к решетке, пытаясь разглядеть его получше в тенях за пределами его вытянутой руки. Хотел ли он сказать, что его предали?
— Мой отец был кем угодно, но он никогда не был импульсивен. Должно быть, он тщательно спланировал твое пленение.
— Тщательнейшим образом, — согласился Смерть; в его тоне прозвучало нечто похожее на неохотное уважение. — Руны, цепи, связывающие слова — все было подготовлено заранее. Как будто он годами изучал, как поймать бога. — Тихий смешок без тени юмора пронесся в темноте. — Что он, конечно же, и делал.
Его рука слегка повернулась, шрамы поймали свет под другим углом.
— Эльдрин быстро обнаружил, что даже с моей подавленной силой мое прикосновение сохранило определенные… качества. — Это слово повисло между нами, беременное смыслом. — Первый стражник, который дотронулся до меня, иссох на месте; его жизненная сила влилась в меня прежде, чем он успел сделать следующий вдох. Даже после этого десятки людей расстались с жизнью от моего прикосновения, выполняя приказы твоего отца скрутить меня.