Холодок пробежал у меня по спине от небрежного упоминания о столь разрушительной силе.
— Но мой отец…
— Благоразумно избегал прикасаться к моей коже напрямую, — закончил Смерть. — Отсюда и цепи. Много, много цепей, обернутых вокруг каждого дюйма моего тела, до которого они могли добраться. Потребовалась дюжина человек, чтобы сковать меня, и большинство из них не пережило этот процесс. — В его голосе не было раскаяния, лишь отстраненное изложение фактов.
Я уставилась на руку, просунутую сквозь решетку — руку, которая держала мою прошлой ночью, которая предложила утешение, когда я нуждалась в нем больше всего. Эта самая рука убивала прикосновением, вытягивала жизнь из плоти так же легко, как черпают воду из колодца.
— Мы прикасались друг к другу, — прошептала я. — Не один раз.
— Да.
— Почему ты не причинил мне вреда? — Вопрос дрожал на моих губах, полный страха и любопытства.
Смерть долго молчал.
— Я не хотел.
Мне следовало бы отступить после этого. Следовало забиться в дальний угол камеры, держаться на расстоянии от этого существа непостижимой силы и неизвестных намерений. Вместо этого я поймала себя на том, что наклоняюсь ближе, влекомая нуждой, которую не могла сформулировать.
Бог, способный убить прикосновением, предпочел не причинять мне вреда. Предпочел, вместо этого, предложить утешение, когда я была на самом дне. Мне, дочери того, кто его пленил, его мучителя.
И я все еще хотела к нему прикоснуться.
Медленно, обдуманно я протянула обе руки к его руке. Мои движения были осторожными, давая ему любую возможность отстраниться, но он оставался неподвижным, наблюдая, как мои пальцы зависли над его ладонью.
Мое сердце бешено колотилось в груди, его дикий ритм, казалось, отскакивал от каменных стен. Страх смешивался с чем-то еще — тягой к этому могущественному существу, бросающей вызов всякому разуму. Он был опасен. Смертоносен. Божественен. И все же…
С мужеством, рожденным, возможно, из глупости или отчаяния, я положила руки по обе стороны от его руки, баюкая ее между своими.
Смерть совершенно замер, словно мое прикосновение обратило его в камень, прежде чем по нему пробежала дрожь, такая слабая, что мне могло это только показаться. Но его рука оставалась теплой и твердой между моими: не иссушая мою плоть и не вытягивая мою жизненную силу.
Ободренная его неподвижностью, я позволила своим пальцам исследовать рельеф его кожи, очерчивая выпуклые линии шрамов, мозоли, говорившие о том, что он держал оружие и сражался в битвах. Его рука была намного больше моей, достаточно сильной, чтобы сокрушить кость, и все же она оставалась нежной в моей хватке.
— Большинство смертных были бы в ужасе от прикосновения ко мне, — сказал Смерть; его голос стал более хриплым, чем раньше. — Как и многие боги.
Мой палец обвел особенно глубокий шрам, шедший от запястья к основанию среднего пальца.
— А мне следует? — спросила я, подняв взгляд, словно могла увидеть его лицо сквозь темноту и камень между нами. — Быть в ужасе, я имею в виду.
Тишина растянулась между нами; его рука лежала неподвижно, пока я ее изучала. Наконец он заговорил; его голос был таким тихим, что мне пришлось напрячь слух.
— Нет, — сказал он. — Не тебе.
Я возобновила свое осторожное исследование, пальцы переместились к его мозолям — огрубевшей коже у основания каждого пальца, вдоль края ладони, между большим и указательным пальцами. Это были мозоли не чернорабочего или ремесленника, а воина. Кого-то, кто держал в руках оружие, кто владел им со смертоносной точностью на протяжении веков.
Его пальцы слегка согнулись, приспосабливаясь к давлению моего прикосновения. Цепи на его запястье тихо звякнули от этого движения.
Я хотела запомнить текстуру его кожи, расположение каждого шрама, легкую шероховатость костяшек его пальцев. Это простое прикосновение казалось более интимным, чем все, что я когда-либо испытывала, даже больше, чем удовольствие, которое Вален силой вырвал из меня.
— Есть ли у богов души? — прошептала я, проводя кончиками пальцев по изгибу его большого пальца.
Его рука оставалась твердой в моей, но я почувствовала, как по нему пробежало легкое напряжение от моего вопроса. Несколько ударов сердца он ничего не говорил, и я задалась вопросом, не перешла ли я какую-то невидимую границу.