Прямолинейность его оценки меня не задела. На самом деле, это почти заставило меня рассмеяться, но я сдержалась, направляясь к купальне, влекомая обещанием теплой воды на коже. После недели, когда меня обтирали влажными тряпками стражники, слишком смущенные, чтобы встретиться со мной взглядом, мысль о настоящей чистоте была опьяняющей.
Большая медная ванна доминировала в маленькой комнате, наполненная дымящейся водой. Рядом с ней на столике стояли мыло, масла и ткани — знакомые инструменты ритуала, который когда-то отмечал начало и конец моих дней. Теперь они казались артефактами из другой жизни, принадлежащими женщине, которая умерла в ту ночь, когда Вален раскрыл свою истинную сущность.
Без колебаний я потянулась к подолу своей грязной сорочки и стянула ее через голову. Нагота потеряла всякий смысл в подземелье. Мое тело больше не было личным святилищем, а стало холстом для жестокости Валена, выставляемым напоказ и используемым по его прихоти. Какое мне дело до того, что Кассимир увидит его сейчас?
Я бросила испачканную одежду на пол и шагнула в ванну, ахнув, когда горячая вода окутала мои ноги. Температура граничила с болезненной, но я приветствовала ее, опускаясь, пока вода не достигла моих плеч. Жар проникал в мою кожу, просачиваясь в мышцы, которые были холодными, казалось, целую вечность.
Запах жасмина поднимался вместе с паром — видимо, любимый аромат моей матери, по словам моей няни. Аромат, который переняла и я. Его знакомость задела во мне что-то обнаженное, рану, которую, как я думала, прижгли страданиями. Я закрыла глаза, глубоко вдыхая, пытаясь вернуть хоть какой-то осколок той женщины, которой я была.
— Я бы не советовал делать глупости. — Голос Кассимира заставил меня вздрогнуть. Я открыла глаза и увидела, что он прислонился к дверному косяку, наблюдая за мной с тем же отстраненным любопытством. — Бог Крови был весьма конкретен в своем желании, чтобы тебя доставили целой и невредимой к сегодняшнему торжеству.
Я твердо встретила его взгляд.
— Мне некуда идти.
Что-то похожее на разочарование мелькнуло на его лице.
— Как удручающе прагматично с твоей стороны. Я надеялся на какой-нибудь тщетный акт побега. Это всегда так занимательно.
Проигнорировав его, я потянулась за мылом — бледным овалом с ароматом жасмина и меда — и начала методично мыться. Сначала руки, затем грудь, живот — каждое движение было механическим и выверенным. Вода помутнела от грязи и засохшей крови, остатки моего плена смывались с моей кожи.
Над ванной висело небольшое зеркало, расположенное так, чтобы купающиеся могли видеть себя. Я поймала свое отражение и замерла, мыло зависло над водой. Женщина, смотревшая на меня в ответ, была незнакомкой. С впалыми щеками, с тенями под глазами с серебристыми крапинками, которые казались слишком большими для ее лица. Пурпурно-синие синяки окружали ее рот там, где жестокий поцелуй Валена оставил свое клеймо. Другие отметины — более темные, более уродливые — покрывали ее шею и ключицу.
Я осторожно дотронулась до своих губ, наблюдая, как мое отражение повторяет этот жест. Плоть была болезненной, распухшей в местах, где она потрескалась. Это были не следы страсти, а следы обладания… Видимые напоминания о том, что мое тело принадлежит ему.
— Он определенно оставил свой след, не так ли? — прокомментировал Кассимир, все еще наблюдая из дверного проема. — Хотя, должен сказать, этому не хватает его обычного… безжалостного шарма. Возможно, он к тебе привязался.
Я проигнорировала его, сосредоточившись на своих руках, пока скребла их под водой. Грязь въелась под ногти, очертив их черным. Я терла сильнее, используя ноготь большого пальца, чтобы вычистить из-под каждого ногтя, ожидая, что темные полумесяцы уступят место чистым ногтевым ложам.
Но этого не произошло. Как бы сильно я ни терла, чернота оставалась — упрямая и обвиняющая.
Я начала тереть более отчаянно, мои движения потеряли свою методичность, когда паника подступила к горлу. Мои ногти должны быть чистыми. Я не могла присутствовать на пиру — не могла сидеть рядом с Валеном — с грязью под ногтями, как с уликами.
— Они не отмываются, — пробормотала я скорее себе, чем Кассимиру. Мое дыхание участилось, когда я начала скрести сильнее, до крови расцарапывая кутикулу.
— Что не отмывается? — спросил Кассимир; его тон слегка изменился. Впервые он прозвучал искренне заинтересованно, а не насмешливо.