— Кроме того, — продолжил он, отпуская мое лицо и возвращая внимание к еде, — я объезжаю ее медленно. Слишком много и слишком рано могло бы… сокрушить ее хрупкую конституцию.
Его смысл не ускользнул ни от кого из слушателей. Несколько дворян хихикнули, их взгляды заскользили по мне с новым интересом, оценивая синяки, видимые по краям платья, между грудей, с новым пониманием. Улыбка дворянки стала острее; ее взгляд скользнул по мне с отстраненным любопытством человека, изучающего необычный образец.
— Полагаю, там не так уж много осталось, чтобы сокрушать, — сказала она; в ее голосе звучала ровно та нотка сочувствия, которая делала скрытую за ней жестокость еще более острой. — Я слышала, она была уже изрядно… потасканной.
Несколько дворян открыто рассмеялись над этим, их взгляды поползли по мне, как насекомые. Я твердо смотрела в глаза Валену, отказываясь признавать их веселье за мой счет. Уголек ненависти в моей груди разгорался все жарче, подпитываемый каждым унижением.
— Внешность может быть обманчивой, Эрисет, — ответил Вален; его тон был легким, но с чем-то более темным внутри. — Принцесса оказалась на удивление… жизнестойкой. Не так ли, питомец? — его пальцы погладили меня по щеке в пародии на привязанность.
Я ничего не сказала; тишина неловко затягивалась. Пальцы Валена замерли на моей коже, в одно мгновение его прикосновение превратилось из ласки в хватку. Его ногти впились в мою челюсть, когда он силой заставил меня поднять к нему лицо.
— Я задал тебе вопрос, — сказал он тихо, опасно. — Невежливо не отвечать, когда к тебе обращается твой король.
В зале стало тише; разговоры вокруг стихли до приглушенного шепота, так как все внимание сосредоточилось на нашей перепалке. Я знала, что это часть представления, что мое унижение служит развлечением для его пира. Вален выступал перед своим новым двором, демонстрируя свой абсолютный контроль.
Я твердо выдерживала его взгляд, взвешивая свои варианты. Ответить — значило бы признать свой статус его питомца, принять участие в собственном унижении. Промолчать — значило бы навлечь на себя наказание… большее, чем то, что я уже испытала.
Мой взгляд на секунду метнулся за плечо Валена, остановившись на Кассимире, стоявшем у дальней стены. Его глаза сузились, глядя на меня, и я поняла, что он хочет, чтобы я вспомнила его слова.
Разница между послушанием и капитуляцией. Это представление. Сыграй свою роль.
— Да, — сказала я наконец; слово было едва слышным, когда мой взгляд вернулся к Валену. — Я оказалась жизнестойкой.
Хватка Валена ослабла; его большой палец почти нежно провел по следу, который ноготь оставил на моей коже.
— Громче, — приказал он. — Чтобы они тебя услышали.
Я с трудом сглотнула; ошейник сдвинулся на моем горле от этого движения.
— Да, — повторила я; мой голос отчетливо разнесся по притихшему залу. — Я оказалась жизнестойкой.
Довольный шепоток пробежал по наблюдающим дворянам; Кассимир едва заметно кивнул мне в знак одобрения. Вален отпустил мою челюсть, его пальцы вернулись к собственническому поглаживанию моих волос. Мягкость его прикосновения заставляла меня желать съежиться больше, чем его жестокость.
— Хороший питомец, — пробормотал он достаточно громко, чтобы услышали те, кто был ближе всего. — Возможно, ты все-таки заслуживаешь награды.
Он подцепил пальцами маленький кусочек жареного мяса со своей тарелки и поднес его к моему лицу, опустив на мой уровень. Аромат ударил меня как физическая сила — насыщенный, приправленный специями, блестящий от соков. Мой желудок сильно свело; слюна наполнила рот прежде, чем я смогла проконтролировать реакцию.
— Открой, — сказал Вален бархатно-мягким голосом.
Я смотрела на подношение, на пальцы, которые его держали. Те самые пальцы, что хлестали меня кнутом по спине, что раскрашивали мою кожу синяками в темноте подземелья. Голод в моем животе боролся с отвращением в разуме. Принять еду из его рук, как дрессированное животное… это было, пожалуй, самой полной капитуляцией, которую он когда-либо требовал.
Но мое тело, будучи предателем, ничего не знало о гордости или достоинстве. Недели полуголодного существования низвели меня до базовых инстинктов. С ненавистью к себе, жгущей грудь, я приоткрыла губы.
Вален положил кусочек мне на язык; его пальцы задержались на моих губах на мгновение дольше, чем нужно: вторжение было преднамеренным и собственническим. Вкус взорвался во рту — богатый и сложный после столь долгого времени без нормальной еды. Мои глаза грозили закрыться от непроизвольного удовольствия, но я заставила их оставаться открытыми, прикованными к лицу Валена. Я не доставлю ему удовольствия видеть, как отчаянно я жаждала этой маленькой подачки.