— Что он с тобой сделал?
Его голос стал ниже, грубее, пронизанный чем-то темным. Еще не яростью. Но ее обещанием.
Я не ответила. Не могла.
Как я могла объяснить спектакль моего унижения? Ошейник, теперь запертый на моем горле? Часы, проведенные на коленях, не в церемонии, а в подчинении, пока придворные смеялись и шептались, словно я даже не была человеком? Слова застряли в горле — слишком болезненные, слишком постыдные, чтобы называть их.
Вместо этого я крепче сжала его руку, цепляясь за эту точку соприкосновения, словно за спасательный круг, брошенный утопающей. Его пальцы поправили хватку на моих, более полно обхватывая мою маленькую руку, предлагая тепло и силу, когда у меня не осталось собственных.
— Я чувствую его силу в тебе, — сказал он; его голос стал глубже, когда он надавил, чтобы получить от меня слова. — Она несется по твоим венам.
Он сделал паузу.
— От тебя несет им.
Слова извивались в воздухе, заставляя меня вздрогнуть. Не от их резкости, а от стыда, который они раскопали.
Потому что он был прав. Я чувствовала на себе запах Валена, его вкус на своем языке — стойкое присутствие горного воздуха, металла и чего-то более темного, что, казалось, просочилось в самые мои поры.
Я крепко зажмурилась; у меня перехватило дыхание. Не плачь. Не плачь. Но слезы все равно хлынули снова, обжигая и без того саднящую кожу.
— Тебя там не было, — прошептала я; мой голос дрожал от смеси боли и неповиновения. — Ты не видел, что он со мной сделал. Что он заставил меня вытерпеть.
Он замер так абсолютно, что, если бы его рука все еще не сжимала мою, я могла бы поверить, что он вообще исчез. Но теперь тишина между нами имела вес. Форму. Как будто сами тени готовились к тому, что произойдет дальше.
Его голос, когда он вернулся, прозвучал как гром, раскатывающийся в трескучем воздухе.
— Тогда расскажи мне, — прорычал он. — Что он с тобой сделал?
Камень дрогнул под этими словами.
Это был не вопрос. Это была божественная ярость, сдерживаемая тончайшей гранью контроля.
Я попыталась отдернуть руку, но его хватка удерживала меня на месте с непринужденной силой. Мои пальцы казались маленькими и хрупкими в его руке — смертная плоть, захваченная чем-то бесконечно более могущественным.
Я не могла ему сказать.
Не могла, не могла, не могла.
— Мирей, — мое имя на его губах было одновременно приказом и мольбой. — Скажи мне.
Я помедлила, мое дыхание еще больше участилось. И тут я почувствовала легкое движение. Его большой палец провел по моим костяшкам так медленно, что я едва не рассыпалась на части прямо там и тогда.
Как могло такое простое прикосновение угрожать так полностью разрушить меня?
— Он… — начала я, затем остановилась, с трудом сглотнув, собираясь с мужеством. Ошейник сдвинулся на моем горле от этого движения. Меня едва не стошнило. — Он надел на меня ошейник. На глазах у всех, — моя свободная рука поднялась, чтобы коснуться полосы на шее, пальцы очертили серебряную фурнитуру, кольцо, за которое цеплялся поводок. — Прицепил меня на поводок.
Воздух стал заряженным, электрическим, беременным насилием, которое едва сдерживалось, но теперь слова давались легче, пока его большой палец продолжал выписывать нежные круги.
— Он заставил меня встать на колени у его ног. Кормил меня объедками со своих пальцев. Дворяне из обоих королевств смотрели, как он говорил о том, чтобы сломать меня. Они смеялись, — мой голос сорвался на последнем слове; воспоминание об их веселье прорезало новые раны в гордости, которую я считала уже уничтоженной.
— Я пыталась быть хорошей, — всхлипнула я; слезы не унимались. — Кас сказал мне… — я судорожно выдохнула. — Он сказал мне, что, если я просто сыграю свою роль, со мной все будет в порядке, но Смерть, — мое дыхание стало тяжелее, — я не смогла.
На мгновение не было ничего. Никакого движения, даже вздоха, только звук того, как я пытаюсь сдержать слезы.
А когда он наконец заговорил, в его голосе прозвучало качество, которого я раньше от него не слышала: гнев, завернутый в идеальный контроль.
— Что ты сделала?
Я не ответила. Не смогла. Я чувствовала глубоко внутри, что сделала что-то неправильное, укусив Бога Крови. Не было другого объяснения тому, почему я все еще чувствовала его под своей кожей, почему я начинала жаждать его.