— Что, Мирей? — на этот раз мое имя прозвучало как приказ, резкий и неумолимый.
— Я укусила его, — признание вырвалось едва слышным шепотом, но с таким же успехом это мог быть и крик, судя по реакции, которую оно спровоцировало.
Смерть совершенно замер; все его существо сосредоточилось на мне с интенсивностью, от которой воздух между нами затрещал от невидимой энергии.
— Ты укусила его, — повторил он; каждое слово было размеренным и точным. — Куда?
— За руку. Между большим пальцем и запястьем. Я… там была одна женщина, Эрисет, и она прикасалась к нему, шептала ему, и я просто… — я осеклась, не в силах объяснить ярость, поглотившую меня в тот момент, собственнический гнев, заставивший меня вонзить зубы в божественную плоть.
— И?
— Я пустила кровь. Попробовала ее. Проглотила, — с каждым признанием я чувствовала, как что-то сдвигается в темноте за нашей общей стеной. Не движение, а изменение — словно сам воздух реагировал на нарастающую ярость Смерти.
— Ты выпила его кровь, — он сделал паузу. — Звезды, Мирей… ты хоть понимаешь, что ты наделала?
Я помотала головой — резкими рывками, которые он наверняка почувствовал. Я не понимала, да и не была уверена, что действительно хочу понимать. Я знала, что будут последствия, и, поскольку вкус его крови все еще оставался на моем языке, а сила и желание большего все еще бежали по моим венам, я не была уверена, что готова с ними столкнуться.
Когда Смерть заговорил снова, его голос был спокоен — слишком спокоен, с тем видом контроля, который говорил о силе, сдерживаемой тончайшей нитью.
— Его кровь никогда не должна была касаться твоих губ, — сказал он тихо и надломленно, словно слова вырывали из него силой. — Только не его. Никогда не его.
Эти слова ударили меня сильнее физического удара, неся в себе вес, далеко выходящий за рамки их простого значения. В них была история, знания, которыми я не обладала, смыслы, которые я не могла постичь. Но под всем этим было что-то еще, что-то, от чего у меня в груди сжалось узнавание, хотя мой разум изо всех сил пытался понять.
Ревность. Не мелкая, смертная, а что-то огромное, древнее и абсолютное. Ревность существа, которое наблюдало из тени, как другой заявляет права на то, что, по его мнению, принадлежало ему.
— Ты жаждешь его теперь, маленький олененок? — голос Смерти упал до шепота, низкого и смертоносного — угроза, замаскированная под вопрос. — Его поводок казался безопасностью? Твой ошейник поет его имя, когда ты дышишь?
— Нет, — прошептала я, но даже когда это слово слетело с моих губ, я знала, что оно не было полностью правдивым. Было что-то — жар, который оставался там, где его пальцы прикасались ко мне, воспоминание, которое больше походило на тоску, чем на отвращение. — Нет. Я… Я ненавижу его. Я ненавижу все, что он со мной сделал.
— Лгунья, — это слово было мягким, как шелк, и вдвое более режущим. — Божественная кровь не похожа на кровь, которая течет в венах смертных. Она побуждает к поклонению, требует подчинения, создает связи, которые смертным никогда не суждено было вынести.
Я хотела успокоить его, настоять на том, что я не чувствую ничего, кроме отвращения к Валену, но слова умерли в горле. Потому что в тот момент было что-то — когда его кровь залила мне рот, когда я проглотила ее с диким удовлетворением.
— Эффекты разнятся, — продолжил Смерть; его тон становился холоднее с каждым словом. — Некоторые смертные становятся зависимыми, жаждая больше божественной сущности, пока не иссыхают от нужды. Другие обнаруживают, что их воля медленно разрушается, их желания изменяются, пока они не начинают верить, что их преданность проистекает из их собственного сердца, а не из божественных манипуляций.
Холодок пробежал у меня по спине, и он не имел ничего общего с вечным холодом подземелья.
— Как долго? — прошептала я. — Как долго длятся эффекты?
— Это зависит, — ответил он, и что-то в его голосе заставило мой желудок сжаться от страха. — От того, сколько было выпито. От силы бога, чья это была кровь. От собственной силы воли смертного, — пауза, которая ощущалась как лезвие, скользящее между ребрами. — А Вхарок — один из первых. Его кровь несет в себе тяжесть эпох.
Правда этих слов осела в моей груди, как камень. Я чувствовала это сейчас — это чуждое тепло, эту беспокойную энергию, которая заставляла меня хотеть двигаться, искать, чтобы… что? Вернуться к нему? От этой мысли у меня мурашки побежали по коже, даже когда какая-то предательская часть меня шептала, что это было бы не так уж и ужасно, что его прикосновение приносило удовольствие так же, как и боль.