Хихиканье леди Элинор, когда Вален застегивал ошейник на моем горле. Одобрительный кивок лорда Талбетта, когда я опустилась на подушку. Графиня Весмарк, отводящая взгляд — не от стыда или сочувствия, а от скуки, — словно мое унижение было слишком обыденным, чтобы удержать ее интерес.
Эти люди знали меня всю мою жизнь. Кланялись, когда я входила в комнату, хотя и неохотно. А теперь они наблюдали за моим порабощением с тем же бесстрастным интересом, с каким могли бы смотреть пьесу лицедеев или выставку экзотических животных.
Я сглотнула желчь, вспомнив их лица, то небрежное отношение, с которым они возобновили свои разговоры после представления Валена. Как будто мое превращение из принцессы в домашнего питомца было просто еще одним блюдом в вечерних развлечениях, чем-то, что нужно потребить и забыть.
Но не их реакция преследовала меня больше всего. И даже не расчетливая жестокость Валена, его преднамеренная оркестровка моего унижения для развлечения двора.
Нет. Что преследовало меня, так это тот момент, когда все изменилось. Когда Эрисет склонилась над плечом Валена, ее волосы струились как шелк, ее кроваво-красные губы почти касались его уха. То, как она шептала ему, интимно и со знанием дела, как ее пальцы скользили вверх по его руке с собственнической фамильярностью. То, как его внимание — его полное, всепоглощающее внимание — переключилось с меня.
И раскаленная добела ярость, вспыхнувшая в моей груди.
Это было неповиновение. Бунт против его небрежного пренебрежения, его отношения ко мне как к собственности, которую можно игнорировать, пока он развлекает более интересную компанию.
Это была естественная реакция пленницы, которую заставили зайти слишком далеко, дух, который отказывался быть полностью сломленным.
Ведь так?
Но ложь горчит на языке, а я слишком устала для самообмана.
Это была ревность.
Чистая, первобытная, собственническая ревность, которая заставила меня вонзить зубы в божественную плоть. Вид другой женщины, завладевшей его вниманием, прикасающейся к нему с небрежной интимностью, в то время как я стояла на коленях, забытая у его ног, — это зажгло нечто первобытное, нечто, что требовало признания, требовало, чтобы его внимание вернулось ко мне, туда, где ему и место.
Туда, где ему и место.
Эта мысль пугала меня больше, чем любая пытка, которую мог бы придумать Вален. Потому что она подразумевала право собственности, которое текло в обоих направлениях — не только его притязания на меня, но и мои на него. Связь, выкованная в крови и боли, и в чем-то более темном, в чем-то, что я еще не была готова назвать.
Я прижала ладонь ко рту, словно могла протолкнуть правду обратно в горло, проглотить ее, как его кровь, и позволить ей гореть в желудке, где она не сможет причинить мне вреда. Но правду, однажды признанную, невозможно развидеть. Я укусила его не из неповиновения, а из ревности. Не как бунт, а как заявление прав.
И что было самым убийственным? Я не могла винить его кровь в этом моменте безумия. Божественная сущность еще не коснулась моих губ, когда я бросилась вперед, когда я пометила его своими зубами. Эта ревность, эта собственническая ярость — она была моей. Чистой и неоспоримой.
Чужеродное тепло в моих венах запульсировало сильнее, словно отвечая на мое признание. Кровь Валена распознавала правду, когда сталкивалась с ней, и вознаграждала честность жаром, который разливался по моей груди, по моим конечностям, по самой моей сути. Ощущение не было неприятным. Во всяком случае, оно было похоже на пробуждение к жизни после долгого, холодного сна.
Я хотела снова попробовать его кровь.
Не из-за божественного принуждения или сверхъестественного влияния, а потому, что я помнила этот медно-сладкий вкус, то, как он залил мне рот, словно жидкий огонь. То, как он посмотрел на меня после — не с яростью или отвращением, а с чем-то приближающимся к одобрению, словно я наконец показала ему правду о том, что скрывалось под моими тщательно выстроенными масками.
Это желание пугало меня. Не потому, что оно было неправильным — кто остался судить о правильном и неправильном в моем мире богов и подземелий? — а потому, что оно было моим. Впервые в жизни я хотела чего-то, что не имело ничего общего с долгом, выживанием или отчаянной потребностью быть любимой.