— На колени, — сказал он, как только стражники закончили свою работу.
Приказ повис в воздухе между нами, отягощенный всей властью, которую он имел надо мной, воспоминанием о каждом разе, когда меня заставляли подчиняться его воле. Но сегодня вечером я не подчинюсь. Сегодня вечером я посмотрела на него снизу вверх со своего места у стены и улыбнулась — не сломленной улыбкой побежденной, а чем-то острым, понимающим и совершенно нераскаявшимся.
Я не сдвинулась с места.
Последовавшая за этим тишина была наэлектризована, заряжена напряжением. Стражники нервно переминались с ноги на ногу, не зная, как реагировать на мое неповиновение. Но Вален… Вален совершенно замер, его голова слегка склонилась, пока он изучал меня с новым интересом.
— Я сказал: на колени, — повторил он; его голос был тише, но почему-то опаснее.
И все же я оставалась там, где была: спина прямая, прижата к камню, серебристые глаза смотрят в его черные. Пусть он заставит меня опуститься на колени силой.
Стражникам не потребовалось дальнейших указаний: они двинулись вперед, их руки были твердыми, но не жестокими, когда они схватили меня за предплечья, подняли и потянули вперед. Мои колени ударились о каменный пол с резким звуком, но я держала голову высоко поднятой, не сводя глаз с лица Валена, пока они ставили меня в центре камеры, как подношение на алтарь.
— Оставьте нас, — сказал Вален, не отрывая от меня взгляда.
Стражники удалились с явным облегчением, их шаги эхом разносились по коридору, пока тишина снова не завладела нами.
Вален начал кружить вокруг меня; его движения были хищными и обдуманными, каждый шаг был рассчитан на то, чтобы напомнить мне о моем положении. Но я поймала себя на том, что слежу за его продвижением не с настороженным вниманием добычи, а с сосредоточенным интересом равного противника.
— Сегодня вечером, — сказал он; его голос прокатился по камере, как отдаленный гром, — ты усвоишь принципиальную разницу между неповиновением и глупостью.
Я не сводила с него глаз, пока он двигался, отказываясь опускать взгляд, несмотря на уязвимое положение, в котором оказалась.
— И в чем же разница, мой король? — спросила я; мой голос был твердым, несмотря на божественную силу, которая давила на меня со всех сторон.
Он хмыкнул, словно не был вполне готов ответить мне.
— Какая нетерпеливая. Скажи мне, моя королева, — сказал он, и это ласковое обращение было извращено во что-то насмешливое, — как ты думаешь, почему ты стоишь передо мной на коленях?
— Потому что ты бог-садист, который заводится от чужой боли?
Улыбка Валена была медленной и ужасающей, как полумесяц, восходящий во тьме его лица.
— Нет, — сказал он, возобновляя свое хищное кружение. — Ты стоишь на коленях, потому что прошлой ночью ты вела себя как бешеное животное, — он сделал паузу. — А бешеных животных, моя дорогая, усыпляют.
Угроза должна была меня напугать. Должна была пустить лед по моим венам, должна была превратить меня в дрожащее, умоляющее существо.
Вместо этого я не почувствовала… ничего.
Нет, не ничего. Я чувствовала себя живой. Ярко, опасно живой, словно кровь Валена пробудила во мне что-то, что расцветало в конфронтации, что питалось электрическим напряжением, потрескивающим между нами.
Я склонила голову, изучая его, пока он завершал еще один круг вокруг меня, его черные глаза ни на мгновение не отрывались от моего лица. Сегодня в его выражении было что-то другое — интенсивность, которая выходила за рамки его обычной расчетливой жестокости, жар, который говорил об искренней вовлеченности, а не просто о развлечении. Словно он тоже понял, что правила нашей игры в корне изменились.
— Ты укусила меня, — продолжил он; каждое слово было размеренным и точным. — На глазах у моего двора. На глазах у того, что осталось от твоего. Я предупреждал тебя вести себя хорошо, а потом ты меня укусила.
— Да, я там была, — сказала я; в моем голосе прозвучала нотка притворного раздумья. — Хотя я не припомню, чтобы ты уточнял, какого именно поведения ты ожидал.
Кружение Валена замедлилось, его внимание заострилось, как клинок, находящий свою заточку.
— Я ожидал послушания. Подчинения.
Я фыркнула.
— Твое внимание не должно было отвлекаться, если ты хотел моего полного послушания.
Вален полностью прекратил кружить, и я мысленно выругалась. Его улыбка была медленной и понимающей, когда я сердито посмотрела на него снизу вверх.
— Ах, — сказал он; его голос был полон веселья. — Я и не знал.