Его зубы вонзились в изгиб моей шеи с хищной точностью, находя то самое место, где мой пульс бился сильнее всего под нежной кожей. Боль была мгновенной — острое, рвущее ощущение, которое вырвало вздох из моего горла и пустило молнии, потрескивающие вниз по моему позвоночнику.
Агония трансформировалась с захватывающей дух скоростью, боль превращалась во что-то совершенно иное. Удовольствие — чистое, расплавленное, всепоглощающее удовольствие — хлынуло сквозь меня от того места, где его зубы пронзили мою плоть. Это было похоже на то, как если бы мне в кровь ввели огонь, как если бы в меня ударила молния и я обнаружила, что электричество — это воплощенный экстаз.
Моя спина непроизвольно выгнулась, прижимая меня ближе к нему, мои связанные руки поднялись, чтобы вцепиться в кожу его рубашки. Звук сорвался с моих губ — наполовину вздох, наполовину стон, — когда волны ощущений обрушились на меня. Это было за пределами всего, что я когда-либо испытывала, за пределами любого удовольствия, которое я считала возможным. Как будто каждое нервное окончание в моем теле внезапно проснулось, как будто я впервые в жизни почувствовала себя по-настоящему живой.
Смутно, сквозь пелену всепоглощающих ощущений, я услышала, как Вален издал собственный звук — глубокий, первобытный стон, который провибрировал у моего горла. Этот звук послал по мне новую дрожь, и я поймала себя на том, что прижимаюсь к нему, предлагая ему больше своей шеи, отчаянно желая, чтобы он продолжал творить свою темную силу над моей податливой плотью.
Его руки обвили меня, прижимая к груди с отчаянной силой, и я чувствовала напряжение в его теле, то, как его мышцы дрожали от сдерживания. Или, возможно, от его собственного ошеломляющего ощущения. Потому что это влияло не только на меня. Я могла чувствовать его реакцию в том, как его дыхание стало рваным, в жаре, который исходил от его кожи, в собственнической хватке его рук.
Затем, с видимым огромным усилием, Вален оторвался от меня.
Я вскрикнула от внезапной потери: отсутствие его рта на моей коже заставило меня почувствовать себя неполноценной, обездоленной. Моя голова откинулась назад, шея была обнажена и, скорее всего, отмечена отпечатком его зубов, кровь стекала тонкими ручейками, сливаясь с черным шелком моего платья.
Вален сел на пятки; его грудь быстро поднималась и опускалась, пока он боролся, чтобы восстановить контроль. Его губы были испачканы моей кровью, темно-красной на бледной плоти, и, пока я смотрела, он поднял большой палец, чтобы вытереть излишки. Этот жест был почти клиническим, но затем он медленно прижал этот окровавленный большой палец к губам; его черные глаза не отрывались от моих.
От этого зрелища во мне закружился новый жар; мое тело отреагировало на интимный акт с интенсивностью, которая должна была меня пристыдить. Вместо этого я поймала себя на том, что наблюдаю с голодным восхищением, запоминая каждую деталь того, как он наслаждается моей сутью.
— Ты знаешь, — сказал он; его голос был хриплым от чего-то, что могло быть благоговением, — что происходит, когда бог и смертный обмениваются кровью?
Я попыталась заговорить, попыталась сформировать слова сквозь дымку ощущений, которая все еще затуманивала мои мысли, но смогла лишь покачать головой. Мой голос, казалось, полностью покинул меня, украденный ошеломляющим опытом поглощения божественным существом.
Вален наклонился ближе, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать запах своей собственной крови в его дыхании, могла видеть, как расширены его зрачки. Когда он заговорил, его слова были едва ли громче шепота, интимными, как признание любовника.
— Безумие.
Слово повисло между нами как обещание и угроза одновременно. Безумие. Цена божественной крови, цена пересечения границ между смертным и богом. Я должна была быть в ужасе. Должна была отшатнуться от последствий, от осознания того, что то, что мы только что сделали, может уничтожить остатки моего рассудка.
Вместо этого я чувствовала только потребность.
Вален, должно быть, увидел это в моем выражении лица, потому что его улыбка вернулась — острая, опасная и прекрасная. Не разрывая зрительного контакта, он поднес собственное запястье ко рту.
Его зубы были острее, чем они имели право быть, сверкая белизной, когда они впились в его собственную плоть. Темная кровь немедленно хлынула, почти черная в тусклом свете моей камеры, и металлический запах божественности наполнил воздух.