На какое-то мгновение идеальное самообладание Валена треснуло, обнажив под собой нечто подозрительно похожее на шок. Его черные глаза слегка расширились, губы приоткрылись, словно чтобы произнести слова, которые не шли. Впервые я видела его по-настоящему удивленным, впервые его древняя уверенность пошатнулась в моем присутствии.
Это зрелище послало сквозь меня трепет триумфа, который был даже более опьяняющим, чем его кровь.
— Как… — начал он, затем остановился; его взгляд изучал мое лицо, словно ища признаки обещанного им безумия. — Как ты себя чувствуешь?
Вопрос был достаточно простым, но то, как он его задал — с искренним любопытством, а не с клиническим наблюдением, — сказало мне, что происходящее со мной не было тем, чего он ожидал. Я не торопилась с ответом, наслаждаясь тем, как его внимание с лазерной интенсивностью сосредоточилось на мне, как он слегка подался вперед, словно мой ответ мог содержать тайны вселенной.
Я посмотрела на него снизу вверх сквозь ресницы, позволяя моей новой уверенности окрашивать каждое движение, каждый вдох.
— Я чувствую, — сказала я; мой голос стал глубже, чем раньше, более хриплым от желания, — что я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне.
Слова плясали между нами — смелые, бесстыдные и абсолютно правдивые. Всю свою жизнь я прятала свои желания, извинялась за то, что чего-то хочу, притворялась, что голод — это то, что принадлежит другим людям. Больше нет. У этого нового существа, носящего мою кожу, не было терпения для такого обмана.
Улыбка Валена вернулась, но теперь она была другой — более острой, более заинтересованной, словно мои слова были ближе к его ожиданиям.
— Правда? — пробормотал он, его голос упал до того бархатного шепота, от которого мои кости гудели резонансом. — И ты считаешь, что заслуживаешь того, чтобы к тебе прикасались?
Я нарочито облизала губы, пробуя на вкус остатки его крови, наслаждаясь тем, как его глаза следили за этим движением с хищной сосредоточенностью.
— Да, — сказала я без тени стыда. Просто уверенная определенность, словно сам вопрос был абсурдным.
Жар вспыхнул в глазах Валена, когда он поднялся на ноги, снова возвышаясь надо мной.
— Насколько сильно ты этого хочешь? — спросил он, делая обдуманный шаг назад, затем еще один, увеличивая расстояние между нами. — Достаточно сильно, чтобы ползти ко мне? Умолять о том, что, по-твоему, ты заслуживаешь?
Прежняя Мирей ощетинилась бы от такого предложения, встретила бы его либо полным слез отказом, либо отчаянной покорностью. Но эта версия меня — это существо желания, силы и божественной крови — чувствовала лишь возбуждение.
Вызов в его голосе не был оскорблением, это было приглашение поиграть.
Моя улыбка стала шире, обнажив зубы, которые казались острее. Где-то вдалеке я смутно осознавала звон цепей, ярость Смерти, давящую на меня. Но теперь это казалось далеким, неважным по сравнению с огнем, горящим в глазах Валена.
Эти глаза — черные, как пустота между звездами, — казалось, светились медным светом; божественная сила проявлялась в ответ на то, что он видел в моем выражении лица.
Это было самое прекрасное, что я когда-либо видела.
Я поползла к нему.
Не тем отчаянным, унизительным способом, который он предложил, а двигаясь вперед на коленях, хищно покачивая бедрами, мои связанные руки подавали грудь вперед. Я не сводила глаз с его лица, наблюдая, как меняется его дыхание, как его руки сжимаются и разжимаются по бокам, словно он боролся с желанием потянуться ко мне.
Его реакция заставила меня улыбнуться еще шире.
Когда я добралась до него, мои пальцы коснулись кожи его сапог; Вален посмотрел на меня сверху вниз с чем-то, что могло бы быть гордостью, если бы не было так насквозь пропитано злобой.
— Твой отец был бы так горд, — пробормотал он; его голос был бархатной лаской, обернутой вокруг клинка. — Его незаконнорожденная дочь ползет к самому богу, который вырезал ее семью. Скажи мне, как ты думаешь, Эльдрин сейчас смотрит из-за пределов пустоты? Как ты думаешь, он видит, во что превратилась его драгоценная родословная?
Эти слова должны были ранить меня. Должны были пустить стыд по спирали в моей груди, должны были заставить меня отшатнуться от того, что я делала, от того, чем я стала. Когда-то они могли бы довести меня до слез, могли бы заставить меня в ужасе отпрянуть от собственных действий.
Вместо этого я почувствовала, как моя улыбка становится злой.
Выражение лица казалось диким, неукротимым и совершенно нераскаявшимся. Пусть мой отец смотрит из того ада, в котором находится его душа. Пусть он станет свидетелем того, как его незаконнорожденная дочь принимает собственную тьму. Пусть он увидит, что я больше не тень, которую он прятал по углам дворца, а нечто великолепное и ужасное само по себе.