Но он не обернулся, не обратил внимания на мои слова. Его шаги удалялись в том же размеренном темпе, что и при его появлении, словно ничего не изменилось, словно он только что не зажег в моих венах огонь, который грозил поглотить все, чем я когда-то была.
— Проклятье, девчонка, замри, — прорычал средний стражник, изо всех сил стараясь удержать меня. — Он ушел. Все кончено.
Я сдулась; мое рваное дыхание пронизывало наступившую тишину. Я едва заметила, как старший буркнул приказ своему младшему товарищу, который все еще сжимал кровоточащий нос. Быстрыми, эффективными движениями стражник достал нож и перерезал веревку, связывавшую мои запястья, а затем попятился к двери, таща за собой раненого товарища.
Дверь камеры захлопнулась; замок повернулся с последним, убийственным щелчком. Я осталась одна: с огнем в венах, отчаянной потребностью, не находившей выхода, и с сохраняющимся на языке привкусом крови бога.
О божественном вмешательстве
Мое тело не понимало, что оно не получит того, чего так жаждет, что Вален ушел, что облегчение не наступит.
Огонь, который он зажег своей кровью, бушевал во мне — расплавленная река, которая обжигала каждое нервное окончание, скапливалась в моем центре и оставляла меня опустошенной и изнывающей от боли. Я побрела к углу, ближайшему к моему предвестнику; ноги подогнулись подо мной, и я сползла по холодному камню, приземлившись неизящной грудой разорванного шелка и дрожащих конечностей.
Мне было некомфортно. Так некомфортно.
Мое горло саднило от того, что я кричала имя Валена, запястья были в синяках от пут и последующей борьбы. Я прижалась щекой к холодной каменной стене, ища облегчения от жара, который пожирал меня изнутри. Это не помогло. Ничего не помогало. Голод, охвативший меня, когда зубы Валена прорвали мою кожу, продолжался — грызущая пустота, требовавшая заполнения.
Я свернулась калачиком, подтянув колени к груди, крепко обхватив их руками, словно могла физически сдержать бушующий внутри меня водоворот. Платье прилипло к покрытой потом коже, каждое прикосновение ткани к сверхчувствительным нервам посылало сквозь меня новые волны нежеланного возбуждения. Я горела, пожираемая изнутри потребностью настолько первобытной, что она выходила за пределы мысли.
— Остановись, — прошептала я собственному телу; слово упало в темноту, как камень. — Пожалуйста, остановись.
Но безумие не слушало. Ему было плевать на мои мольбы, мой стыд, мое быстро возвращающееся осознание того, что я наделала — как я вела себя перед Валеном и стражниками.
Звук вырвался из моего горла — не совсем крик, не совсем всхлип, что-то дикое и разочарованное, что эхом отразилось от каменных стен моей тюрьмы. Я подалась вперед, прижавшись лбом к холодному полу, руки царапали камень, словно я могла прокопать себе путь наружу, прокопать путь к нему.
Голод не утихал. Если уж на то пошло, он становился только хуже. Превращался в грызущую пустоту, которая пожирала меня изнутри, зуд под кожей, который невозможно было почесать. Мои бедра дрожали от его силы, мой центр ныл от потребности, у которой не было выхода, не было разрешения.
Кровь Валена высыхала на моем подбородке, отслаивалась, но ее вкус оставался во рту, на языке — постоянное напоминание о том, что произошло между нами. О том, что было пробуждено. О том, что осталось неисполненным.
Я хотела его ненавидеть. Мне нужно было его ненавидеть. Он низвел меня до этого дрожащего, нуждающегося существа, управляемого импульсами, которых я не понимала. Он отнял у меня все — мою семью, мою свободу, мое достоинство, а теперь, казалось, и само мое чувство собственного достоинства.
И все же, даже когда эти мысли формировались, я тосковала по нему. Воспоминание о его зубах в моей плоти, о его руке на моем горле, о его теле, прижатом к моему, пускало сквозь меня новые волны жара, и я не могла найти в себе волю отрицать это.
Я думала, что знала желание раньше. Думала, что понимала нужду, потребность, тоску. Но это… это было нечто совершенно иное. Это было поглощение, одержимость, безумие. Оно жгло мои нервы, как лесной пожар, скапливалось расплавленным металлом между бедер, пульсировало в венах с каждым ударом сердца. Укус на моей шее ощущался как клеймо, связь, которая не была разорвана уходом Валена, канал, через который продолжал литься этот ужасный голод.
Так вот в чем заключалась истинная месть Валена? Не физическая боль или одиночное заключение, которые он причинял мне последний месяц, а то, что он низвел меня до существа чистой нужды, сорвав все остатки достоинства и контроля, оставив меня корчиться в одиночестве в темноте с голодом, который невозможно было утолить?