Особенно злобная волна желания обрушилась на меня, вырвав надломленный крик с моих губ, когда мои пальцы скользнули между бедер. Но как только я достигла своего центра, все словно онемело, не позволяя мне найти собственную разрядку, в то время как отчаяние все еще пульсировало во мне. Это он имел в виду? Что мне нужен он, чтобы принести облегчение?
Я с криком ударила кулаком по каменному полу, приветствуя острую боль, пронзившую мою руку, нуждаясь в любом ощущении, которое могло бы перекрыть сводящую с ума боль между бедрами.
Это не сработало. Ничего не работало.
Если крови, поющей в моих венах, нельзя было отказать, и если Вален не даст мне то, что мне нужно, я найду другой способ получить свое облегчение.
— Смерть.
Это был едва слышный шепот, надломленный и отчаянный, даже недостаточно громкий, чтобы выйти за пределы моей собственной сжавшейся фигуры. Но это было все, что у меня осталось — эта хрупкая связь с кем-то, с кем угодно, кто не был Валеном.
Я прижалась лбом к земле, закрыв глаза, когда при одной только мысли о его имени по мне прокатилась еще одна волна жара.
— Предвестник, — снова прошептала я, на этот раз громче, имя прозвучало как мольба. — Пожалуйста.
Я не знала, о чем просила. О компании в моем стыде? Об избавлении от этой муки? О милосердии забвения? Это не имело значения. Ничто не имело значения, кроме отчаянной необходимости не оставаться наедине с огнем, пожирающим меня изнутри.
— Смерть, — позвала я еще раз; голос сорвался на единственном слоге. — Пожалуйста… помоги мне.
— Значит, она все-таки зовет меня, — голос Смерти прогремел сквозь темноту: сдержанный, разочарованный и ужасающе интимный. Казалось, он доносится отовсюду сразу — от стены позади меня, из теней моей камеры, изнутри моего собственного разгоряченного разума. — Какие милые звуки ты издавала для него. Мне особенно понравилось, как ты умоляла. Так откровенно. Так отчаянно. Почти занимательно в своей деградации.
Я прикусила губу, чтобы сдержать стон от интимности в его голосе, еще сильнее прижимаясь лбом к камню. Боги, неужели он всегда так звучал? Его голос был таким глубоким, таким чувственным, даже с пронизывающим его гневом. Мне пришлось впиться пальцами в ладонь, чтобы не потянуться между ног.
— Ну, ну, маленький олененок. Не стесняйся. Ты звала меня, помнишь? Три раза. Весьма настойчиво, — он хмыкнул; звук ударил прямо туда, где мне требовалась разрядка. — Ты что-то хотела?
Мое тело отреагировало на его слова: новая волна жара пульсировала во мне, оседая низко в животе. Я сдержала скулеж, сжимая бедра в тщетной попытке унять боль.
— Нет? — спросил Смерть; в его тоне звучала притворная забота. — Жаль. Я надеялся посмотреть, не будешь ли ты умолять меня об этом.
Я прижала кулаки к глазам, словно могла физически заблокировать желание, которое грызло мой рассудок, как изголодавшийся зверь. Его голос — голос Смерти — прорезал мою защиту: каждый слог был острым, как клинок, и сладким, как грех. Я хотела ударить его за этот тон, за веселье, которое капало ядом с его слов, в то время как я заживо сгорала в собственной коже.
Но я не могла. Только не тогда, когда он мог предложить хотя бы малейший шанс на облегчение.
— Заставь это прекратиться, — прошептала я; слова вырывались сломленными и обнаженными. Моя гордость лежала вокруг меня в клочьях, такими же изодранными, как шелковое платье, прилипшее к моей покрытой потом коже. — Пожалуйста, мой предвестник. Заставь это прекратиться.
Тишина, последовавшая за моей мольбой, затянулась. Я чувствовала, как его внимание заостряется, фокусируясь на мне сквозь разделявший нас камень. Когда он наконец заговорил, его голос изменился — по-прежнему насмешливый, да, но с подтекстом чего-то напряженного, чего-то более голодного.
— И как же, — спросил Смерть, — ты бы хотела, чтобы я заставил это прекратиться, маленький олененок? — от этого вопроса у меня перехватило горло в предвкушении. — Я прикован в этой камере, как ты заперта в своей. Я не могу прикоснуться к тебе.
Очередная волна жара обрушилась на меня, более интенсивная, чем предыдущая. Моя спина непроизвольно выгнулась, гортанный крик сорвался с губ прежде, чем я смогла его проглотить. Звук эхом разнесся в темноте: сырой, животный и глубоко, глубоко постыдный.
— Мне все равно как, — выдохнула я, впиваясь ногтями-полумесяцами в ладони. — Просто… что угодно. Поговори со мной. Отвлеки меня. Избавь меня от страданий. Мне все равно.