Низкий, разочарованный звук прокатился по камню.
— И что же ты хочешь, чтобы я сделал? — пауза, отягощенная сдержанностью. — Я предупреждал тебя о безумии, которое постигает смертных, когда божественность касается их губ. А кровь Вхарока? Выпитая прямо из вены? — он цокнул языком.
Упоминание о Валене — о Вхароке — пустило сквозь меня еще один импульс отчаянной нужды. Я прикусила губу так сильно, что прокусила кожу, пытаясь сосредоточиться на этой маленькой боли, а не на огромной, всепоглощающей боли между бедрами.
— Не надо, — прошипела я. — Не произноси его имя. Не… — мой голос сорвался на волне потребности настолько сильной, что мое дыхание вырывалось глубокими толчками. — Если ты действительно тот, кем себя называешь, если ты действительно бог, то ты легко можешь положить конец этой пытке. Ты можешь помочь мне.
— Если я действительно тот, кем себя называю? — повторил он; его голос стал опасно тихим. — Ты все еще сомневаешься во мне? Ставишь под сомнение мою божественность?
Разочарование захлестнуло меня: горячее, острое и внезапное. Я ударила ладонью по каменной стене: жжение от удара ничуть не отвлекло от более глубокой, более настойчивой боли.
— Тогда докажи это! — прорычала я; мне уже было все равно, как я звучу, все равно на все, кроме неумолимой, сводящей с ума нужды. — Если ты бог, тогда сделай что-нибудь божественное и закончи эти мучения. Или эти цепи сделали тебя абсолютно бесполезным?
Температура в моей камере, казалось, мгновенно упала на десять градусов. Воздух сгустился, давление на барабанные перепонки нарастало, пока они не заболели от него. Когда Смерть снова заговорил, его голос больше не был просто голосом — это был грохот земли, сдвигающейся под горами, тишина между ударами сердца, пустота, которая ждет в конце всего сущего.
— Будь очень осторожна в своих желаниях, Мирей, — мое имя в его устах было чем-то запретным, заклинанием, проклятием. — Есть цены, которые ты не готова заплатить.
Я вздрогнула; какая-то далекая, рациональная часть меня осознавала опасность в его словах. Но эта часть тонула в море отчаяния, которое стало всем моим существованием.
— Я не верю, что ты можешь сделать что-то, чтобы помочь мне, с цепями или без, — сказала я; слова выходили горькими, как желчь. — Если бы мог, ты бы уже это сделал. А вместо этого ты сидишь там и насмехаешься над моими страданиями.
Цепи зазвенели о камень; этот звук был оглушительным в тишине, последовавшей за моим обвинением. На мгновение я подумала, что он может вообще не ответить. Затем из-за стены донесся звук — рык настолько низкий, настолько стихийный, что, казалось, он вибрировал в самом фундаменте подземелья.
— Ты понятия не имеешь, что я хотел бы с тобой сделать.
Слова скользнули в мое сознание, как змеи, обвиваясь вокруг моих мыслей, вонзая ядовитые клыки в то, что осталось от моего рассудка. Его голос снова изменился, опустившись до регистра настолько низкого, что он, казалось, полностью миновал мои уши, резонируя вместо этого прямо в моих костях.
— Как бы я «заставил это прекратиться», как ты выразилась, — каждое слово произносилось с осторожной, размеренной точностью, словно он давал мне мельком взглянуть на что-то опасное, что-то священное. — Если бы эти цепи были разорваны, если бы эта стена между нами обратилась в пыль… я бы показал тебе истинное значение божественного вмешательства.
Я еще сильнее прижалась лбом к камню, словно могла каким-то образом расплавить его, словно достаточное давление могло приблизить меня к существу по ту сторону.
— Расскажи мне, — прошептала я едва слышными словами. — Расскажи мне, что бы ты сделал.
Пауза. Воздух в моих легких, казалось, кристаллизовался; время остановилось, пока я ждала его ответа. Когда он прозвучал, к его голосу вернулась часть контроля, хотя опасная грань осталась.
— Я бы забрал порчу Вхарока из твоих вен и заменил ее своей, — признание выплыло наружу, как тайна, вытащенная из глубин древнего моря. — Я бы стер его прикосновения из твоей памяти, пока ты не помнила бы ничего, кроме моих рук на твоей коже. Я бы заставил тебя забыть его имя, маленький олененок. Я бы заставил тебя кричать мое.
Свежий жар хлынул сквозь меня от его слов, но теперь он был другим: не только кровь Валена пела в моих венах, но и что-то новое. Что-то, что откликалось на голос Смерти, на его обещания, на темный голод, окрашивавший каждое его слово.
— Сделай это, — прошептала я, отбрасывая последние крохи своей гордости. — Пожалуйста, мой предвестник, я больше не могу этого выносить.