Стон — не от раздражения, а от принятия решения — прошелестел сквозь камень.
— Да будут прокляты души, хорошо.
Волна триумфа пронзила меня. Он сдавался.
— Но знай вот что, — продолжил он, — если я помогу тебе, пути назад не будет. То, что начнется здесь, нельзя будет отменить.
Я почти рассмеялась над этим. Как будто был какой-то путь назад от того, что уже со мной сделали, как будто я уже не была трансформирована до неузнаваемости.
— Я понимаю.
— Нет, — сказал он; его голос внезапно стал резким. — Не понимаешь. Но поймешь, — еще одна пауза, наполненная эхом древней сдержанности. — Ты не должна думать о нем, жаждать его, пока я облегчаю твои страдания.
Мое сердце колотилось в груди; предвкушение, страх и отчаянная потребность сплелись воедино так, что я не могла отделить одно от другого.
— И что я должна делать?
— Если ты хочешь, чтобы безумие прекратилось, — пробормотал Смерть, — оно должно быть поглощено более сильным безумием. — Шуршание цепей, едва уловимое смещение тела, придвигающегося ближе к стене, разделявшей нас. — Поднеси палец ко рту. Укуси, пока не пойдет кровь.
Я не колебалась. Без малейшей паузы на раздумья или мысли о последствиях я поднесла указательный палец к губам и сильно прикусила. Медный вкус собственной крови залил рот: странно утешающий в своей знакомости. Маленькая точка боли посреди огромного моря потребности.
— А теперь, — продолжил Смерть; его голос упал до того шелкового шепота, который, казалось, касался моей кожи напрямую, — дай его мне.
Я просунула руку сквозь прутья решетки, пододвигая ее как можно ближе к его камере. Вытянувшись так далеко, я больше не могла видеть кровь, бисеринками выступающую на кончике пальца — мое крошечное багровое подношение во тьме.
На мгновение ничего не происходило. Затем я почувствовала это — прикосновение его кожи к моей: едва уловимое, и тут же исчезнувшее. Я подумала, что это его палец, скользящий по всей длине, собирающий пролитую мной кровь.
Из его камеры донесся звук — стон настолько глубокий, что по моей спине побежали новые мурашки. Звук существа, пробующего на вкус что-то запретное, что-то опасное, что-то изысканное.
— Твой вкус, — пробормотал он; его голос был хриплым от чего-то, что я не могла назвать. — Будь проклята судьба.
— Все в порядке? — спросила я, внезапно почувствовав неуверенность, внезапно испугавшись так, что это не имело ничего общего с порчей Валена, а было связано только с тем, как изменился голос Смерти.
Низкий смех, богатый недоверием.
— О, маленький олененок. Ты действительно понятия не имеешь.
Прежде чем я успела спросить, что он имеет в виду, появился его палец, прижавшись к моим прутьям.
— Вот, — сказал он, и даже сквозь тени я могла разглядеть блеск чего-то темного и светящегося на кончике его пальца. Его кровь, сияющая, как жидкий звездный свет во тьме. — Возьми ее.
У меня пересохло в горле от этого зрелища. Если кровь Валена звала меня, то кровь Смерти пела мелодию настолько древнюю, настолько совершенную, что она, казалось, резонировала с чем-то, зарытым глубоко в моей душе.
Я резко подалась вперед; прутья холодили щеку, когда я отчаянными пальцами схватила его запястье и втянула его кровоточащий палец в рот. У меня вырвался звук, наполовину вздох, наполовину стон, когда его вкус взорвался на моем языке: древний, сладкий и обжигающий, как сердце звезды.
Ничто не могло подготовить меня к этому. Если кровь Валена была огнем, металлом и завоеванием, то кровь Смерти была самим космосом — огромным, древним и невероятно сложным. На вкус она была как мед и молния, как забытые звезды и обещанное забвение. На вкус как первый вдох после утопления, как спасение, предложенное в форме сладкого разрушения.
Я сильно сосала, отчаянно нуждаясь в большем количестве этой золотой эссенции; мой язык кружился вокруг его пальца, чтобы собрать каждую драгоценную каплю. Каменная стена между нами до крови расцарапала мне щеку, прутья оставили синяки на лице, но мне было все равно. Ничто не имело значения, кроме того, чтобы получить больше его внутрь себя, позволить его божественности смыть порчу, оставленную Валеном.
Из его камеры донесся звук, которого я от него раньше не слышала — рык настолько первобытный, что, казалось, он исходил из самих основ земли. Звук провибрировал сквозь камень, сквозь мои кости, оседая в моем центре с тяжестью, заставившей меня сжать бедра.
— Мирей, — выдохнул он; мое имя вырвалось грубо и надломленно.