— Но я пробовала, — прошептала я, вспомнив онемение, которое встретило мою предыдущую попытку. — Не сработало. Я не смогла…
— Ты не смогла, потому что ты все еще была его, — перебил Смерть; его голос был хриплым от чего-то среднего между гневом и желанием. — Но теперь ты попробовала меня. Теперь ты моя, — собственническая уверенность в его голосе пустила сквозь меня новую волну расплавленной потребности. — Прикоснись к себе, маленький олененок. Дай мне услышать то, что принадлежит мне.
Я не колебалась. Мои руки взлетели к разорванному шелку, который все еще цеплялся за мою покрытую потом кожу; пальцы возились с остатками шнуровок и крючков. Я стянула платье через голову одним плавным движением, отбросив его в груду черной ткани. Холодный воздух поцеловал мою обнаженную плоть, подняв мурашки на плечах, груди, животе — но мне не было холодно. Я горела, плавилась изнутри: золотой огонь сменил багровый жар, который мучил меня пару минут назад.
Остался только ошейник Валена: кожа была теплой на моем горле — напоминание о боге, который начал это безумие. Но даже это теперь казалось далеким, не имеющим значения по сравнению с голосом, который доносился из-за каменной стены, присутствием, которое заявило права на нечто более глубокое, чем моя плоть.
Стоя на коленях у угла, где сходились наши камеры, так близко к нему, как только позволяли прутья, я дрожащими руками скользнула вниз по своему телу: одна ладонь обхватила грудь, в то время как другая опустилась ниже, по изгибу бедра, между ног. В тот момент, когда мои пальцы нашли мою набухшую, ноющую плоть, я ахнула. На этот раз не от онемения, а от ошеломляющего ощущения. Как будто кровь Смерти пробудила каждое нервное окончание, сделала их гиперчувствительными к прикосновениям, к давлению, к малейшему трению.
— Вот так, — голос Смерти прокатился по камню: густой от одобрения и чего-то более темного. — Расскажи мне, что ты чувствуешь.
Я обвела свой клитор дрожащими пальцами, моя спина выгнулась, отрываясь от холодной каменной стены, когда удовольствие пронзило меня, как молния.
— Я чувствую… — слова растворились в стоне, когда я нажала сильнее: ощущение было почти невыносимым. — Я чувствую всё. Этого так много, я не могу…
— Можешь, — скомандовал он; его голос был как бархат, обернутый вокруг стали. — Ты сможешь. Для меня.
Собственническая уверенность в его словах заставила мои бедра сжаться; мое тело отреагировало на его притязания с отчаянным голодом. Я скользнула одним пальцем внутрь себя, вскрикнув от облегчения, что наконец-то заполнена, даже если это было только мое собственное прикосновение. Но этого было недостаточно — и никогда не будет достаточно, — не тогда, когда я по-настоящему жаждала его.
— Еще, — приказал Смерть, и я слышала напряжение в его голосе, то, как его дыхание стало рваным. — Я хочу слышать, как ты распадаешься на части. Прикасайся к себе так, как я бы прикасался к тебе.
— Как? — выдохнула я; мои пальцы замерли, когда я прижалась лбом к железным прутьям. — Как бы ты ко мне прикоснулся? Если бы между нами не было этих преград, если бы ты мог до меня дотянуться… Пожалуйста, мне нужно знать.
Низкий, одобрительный стон прокатился по камню.
— Так вот что тебе нужно, маленький олененок? Услышать о том, как я бы поклонялся тебе?
— Да, — прошептала я; отчаяние сделало меня бесстыдной. — Пожалуйста.
Дыхание Смерти стало глубже, и я почти чувствовала, как его присутствие прижимается ближе к стене, разделявшей нас. Когда он снова заговорил, его голос опустился до регистра настолько низкого, что он, казалось, полностью миновал мои уши, вибрируя прямо в моем разуме.
— Если бы я мог дотянуться до тебя сейчас, — начал он: каждое слово было размеренным и обдуманным, — я бы начал с того, что запустил руки в твои волосы, откинув твою голову назад, чтобы обнажить твою нежную шею, — пауза, наполненная звуком звенящих цепей. — Я бы сорвал его ошейник. Зашвырнул бы его во тьму, где ему и место. Заменил бы его меткой моих зубов.
Я содрогнулась от этого образа, от контраста между нежностью и насилием; мои пальцы возобновили круговые движения, медленнее, чтобы соответствовать ритму его голоса.
— А потом?
— Я бы попробовал тебя на вкус, — продолжил он; его голос стал грубее. — Не только твои губы, хотя я бы полностью заявил на них права. Я бы попробовал каждый дюйм твоей кожи, начиная с той точки пульса под челюстью. Почувствовал бы, как он бьется быстрее ради меня.
Моя свободная рука бессознательно поднялась, чтобы коснуться описанного им места, представляя там давление его губ.