— А разве нет? — мое разорванное платье лежало грудой черного шелка неподалеку, но я не сделала ни попытки подобрать его. Пусть он услышит мою наготу в моем голосе, если не может увидеть ее сквозь камень. Пусть знает, что мне больше нечего скрывать. — Ты ждал, пока я не буду в достаточном отчаянии, чтобы начать умолять. Пока у меня не останется ничего, кроме капитуляции.
Из его камеры донесся звук — не совсем смех, не совсем рык: что-то, обитавшее в пространстве между весельем и яростью.
— Так вот во что ты веришь? Что я слушал твои мучения с холодной отстраненностью, ожидая идеального момента, чтобы налететь и сыграть роль спасителя?
— А разве нет? — повторила я; теперь вопрос был острее, приправленный болью, которую я пыталась превратить в гнев. — Ты все слышал.
— Да, — слово упало, как камень в тихую воду. — Да, я все слышал. Я слышал, как ты кричала его имя. Я слышал, как ты умоляла его вернуться. Я слышал, как ты предлагала себя ему так, как никогда бы не предложила себя мне.
Что-то изменилось в его голосе на этих последних словах: трещина в мраморном фасаде, проблеск чего-то обнаженного и кровоточащего под ним. Это заставило меня затаить дыхание, заставило сердце забиться о ребра в ритме, который казался опасным.
— Я не… — начала я, но он оборвал меня звуком, который мог бы быть рычанием.
— Не лги мне, маленький олененок. Не сейчас. Не после того, что между нами произошло, — цепи звякнули, когда он пошевелился, и я представила, как он мерит шагами свою камеру, словно хищник в клетке. — Ты умоляла его. Ты ползала ради него. Ты бы полностью отдалась ему, если бы он не ушел.
— А ты? — огрызнулась я, игнорируя правду в его обвинении, потому что так было проще, чем столкнуться с ней лицом к лицу. — Что делал ты, пока я страдала?
— Я слушал, — его голос стал ниже, грубее. — Я чувствовал, как безумие его крови действует через тебя. Я чувствовал голод, который оно создало. Голод не по разрядке, а по нему. По его прикосновениям. По его одобрению, — еще один звук, на этот раз — чистое разочарование. — И когда ты наконец позвала меня, это было не потому, что ты хотела меня. А потому, что ты хотела забыть его.
Эти слова пришлись как удар под дых, выбив из меня дух. Потому что они были правдой. Потому что, находясь во власти кровавого безумия Валена, я потянулась к Смерти не из желания к нему, а из отчаянного стремления сбежать от потребности, которую Вален во мне создал.
— Так вот в чем дело? — спросила я, понизив голос до шепота. — Твоя божественная гордость? То, что я не поклонялась у твоих ног с достаточной преданностью?
— Дело не в гордости, — голос Смерти снова изменился, став чем-то древним и ужасающим, что, казалось, резонировало прямо под моей кожей. — Дело в выборе. В том, что ты использовала меня, чтобы стереть со своего языка вкус другого бога.
Я вздрогнула, благодарная стене между нами, скрывшей мою реакцию. Потому что он снова был прав. Потому что я использовала его, взяла то, что он предложил, не думая о том, чего это могло ему стоить. Потому что даже сейчас какая-то часть меня все еще трепетала от воспоминаний о зубах Валена на моем горле, все еще задавалась вопросом, что могло бы произойти, если бы он остался.
И потому что за праведным гневом в голосе Смерти я услышала кое-что еще. То, что подозрительно походило на боль.
Мысль о том, что я могу ранить бога, была пугающей. То, что я могла иметь достаточное значение, чтобы причинить ему боль, означало, что я значила достаточно, чтобы быть чем-то большим, чем развлечение во время его вечного заточения. Это означало, что то, что существовало между нами, было реальным, было значимым, было опасным.
Страх захлестнул меня: холодный и проясняющий. Страх перед тем, что может значить быть важной для бога. Страх перед тем, чего он может ожидать, что он может потребовать, что он может забрать. Я провела свою жизнь, будучи используемой теми, кто имел власть надо мной. Я не собиралась добровольно отдавать себя под власть другого, даже того, кто показал мне моменты нежности.
Поэтому я сделала то, что делала всегда, когда меня загоняли в угол. Я нанесла удар: преднамеренный и расчетливый, целясь в то место, которое, как я знала, будет болеть больше всего.
— Не притворяйся, что сделал мне одолжение, — огрызнулась я. — Ты ждал, пока я не буду сломлена. Ты слушал, как я корчусь в агонии, и ничего не делал, пока я полностью не унизила себя, умоляя тебя о помощи. Что ты там сказал? Что хотел услышать, как я буду умолять тебя?