Его молчание длилось достаточно долго, чтобы я задалась вопросом, достигли ли мои слова цели. Когда он снова заговорил, его голос был холоднее, чем я когда-либо слышала: с каким-то хрупким и ядовитым оттенком.
— И что бы ты хотела, чтобы я сделал, Мирей? — использование моего имени вместо привычного ласкового обращения ощущалось как пощечина. — Снес стену одним лишь усилием воли? Разорвал сковывающие меня цепи, только чтобы успокоить твою уязвленную гордость? — последовал низкий, опасный смех. — Ты думаешь, ты единственное страдающее существо в этих подземельях?
Я прижалась лбом к холодному камню, позволяя его холоду проникнуть в кожу, уравновешивая жар моего гнева, притупляя осознание того, как мои слова могут разрушить любые шансы на то, что между нами снова что-то произойдет.
— Я думаю, ты хочешь, чтобы я хотела тебя, — прошептала я; каждое слово было тщательно подобрано, чтобы ранить. — Я думаю, ты находил забавным слушать, как я низведена до ничтожества, и действительно нуждаться во мне для чего-то.
Температура в моей камере резко упала: на прутьях образовался иней от вечной сырости подземелья. Когда Смерть снова заговорил, в его голосе звучала тяжесть эпох, воплощенный авторитет концов света.
— Позволь мне сказать тебе, что я нашел забавным, Мирей, — каждое слово падало, как камни в бездонный колодец. — Я нашел забавным наблюдать за тем, как ты обнаруживаешь, насколько ты на самом деле слаба. Как легко поддаешься порче. Как быстро ты отказалась от каждого принципа, который называла священным.
Слова ударили глубоко, находя уязвимые места, где гноились мои собственные сомнения. Но я не доставлю ему удовольствия видеть, как они на меня повлияли.
— Я предупреждал тебя, Мирей. Предупреждал, что произойдет, — его голос стал надломленным. — И все же ты хотела его крови. Безумие показывает то, что уже живет внутри. Оно не создает желание из ничего. Оно лишь срывает ложь, которую мы говорим себе, маски, которые мы носим, — пауза, его следующие слова вырвались с низким рокотом. — А ты, мой маленький олененок, лгала себе очень, очень долго.
Мое сердце колотилось о ребра: каждый удар был протестом против правды, которую он обнажил. В глубине души я знала, что кровь Валена не создала желание из ничего. Она усилила то, что уже существовало, разрушила те тщательно выстроенные стены, которые я воздвигла вокруг собственной тьмы, собственного голода. Это осознание послало сквозь меня новую волну стыда: горячую и густую, как кровь.
— Забавным, — слово скатилось с его языка, как яд. — Да, полагаю, это было… забавно наблюдать, как ты обнаруживаешь, кем ты являешься на самом деле под всем этим королевским воспитанием и уязвленной гордостью.
Я отшатнулась от стены, словно от физического удара: его слова врезались в меня с хирургической точностью. Мои руки сжались в кулаки на каменном полу, ногти впились в ладони.
Но он еще не закончил.
— И если ты хотела быть развлечением, игрушкой для богов, ты отлично с этим справилась, — он фыркнул, звук был почти нарочито насмешливым. — Возможно, именно поэтому мы находим смертных такими забавными, с ними так весело играть — ваша способность к самообману поистине не имеет себе равных.
Эти слова ударили глубже, чем я ожидала, найдя то самое уязвимое место в центре меня, которое никогда до конца не заживало. Ту часть, которая всегда была чужой, всегда была тайной, за которой всегда наблюдали, которую осуждали и находили недостаточно хорошей. Ту часть, которой никогда не было достаточно для моего отца, для мачехи, ни для кого.
Ярость захлестнула меня: внезапная и злобная, уничтожая любую оставшуюся уязвимость. Если Смерть хотел видеть во мне развлечение, забаву, не более чем смертную игрушку, с которой можно поиграть и выбросить, тогда я покажу ему, насколько острыми могут быть мои края.
— Ты так уверен, что понимаешь меня, не так ли? — прошептала я: звук был низким и яростным. — Всезнающий бог, заглядывающий в душу простой смертной игрушки. Как легко, должно быть, судить с твоей возвышенной позиции.
Температура упала еще ниже, иней пополз по каменному полу тонкими узорами. Молчание Смерти казалось тяжелым, опасным.
— Сказать тебе, что я нашла забавным, мой предвестник? — я вышла на середину камеры, где тусклый свет, просачивающийся сквозь решетку наверху, падал на мою кожу, освещая карту синяков и укусов, покрывавших мое тело. — Я нашла забавным то, что боги могут быть такими же мелочными, как и смертные. Такими же ревнивыми. Так же отчаянно нуждающимися в подтверждении своей значимости.