Я улыбнулась в его большой палец.
— Так вот что, по-твоему, я делаю? Пытаюсь смягчить твое сердце? — я рассмеялась, звук провибрировал о его руку. — Мы оба знаем, что у тебя нет того, что можно было бы смягчить.
Его хватка на мгновение усилилась, разочарование мелькнуло в его глазах.
— Тогда что — это — такое?
— Это, — сказала я, понизив голос до шепота, — мое признание того, что мы оба знаем как правду… Я хочу тебя.
Ярость Смерти обрушилась на мое сознание: цепи зазвенели с такой силой, что я почувствовала вибрацию сквозь каменный пол. Хорошо. Пусть поймет, что его пренебрежение имеет последствия, что называние меня развлечением не останется без ответа.
Я удерживала взгляд Валена, отказываясь отводить глаза, пока он искал в моих обман, не показывая никаких признаков того, что слышит Бога в соседней камере. Его большой палец сильнее надавил на мою нижнюю губу: проверяя, прощупывая на предмет слабости.
— Ты все еще ненавидишь меня, — сказал Вален: не вопрос, а констатация факта.
— Да, — призналась я, слово вырвалось с придыханием. — Каждой фиброй своего существа.
— Я убил твою семью.
— Убил.
— Я уничтожил твое королевство.
— Да.
— Я пытал тебя. Унижал. Ломал.
Я улыбнулась: я знала, что это выражение было достаточно острым, чтобы порезаться.
— Ты никогда меня не сломаешь.
Вален хмыкнул, отпуская меня: я покачнулась в своих путах, плечи взвыли от этого движения. Но я сохраняла бесстрастное выражение лица, удерживая его взгляд, пока он обходил меня сзади.
Его дыхание шевельнуло волосы на моем затылке, послав по спине дрожь, не имеющую ничего общего со страхом.
— Я не был бы так уверен в этом, воробушек, — пробормотал он; его губы почти касались моего уха. — Твоя песня, кажется, стала слаще, чтобы звучать только для меня.
Я едва не ахнула от этого ласкового обращения, вспомнив наш танец на приветственном пиру. Казалось, это было в прошлой жизни: другие Мирей и Вален. Просто принцесса и король, прежде чем мы стали пленницей и богом.
И все же, возможно, мы всегда были такими. Возможно, нам всегда суждено было стать такими.
Его рука легла мне на бедро, пальцы широко растопырились на тонкой ткани моего платья. Прикосновение обожгло меня, воспламенив нервы, которые, как я и не подозревала, ждали его контакта. Я прикусила губу, чтобы не издать ни звука, но не смогла помешать своему телу слегка выгнуться навстречу его руке.
Он долго не шевелился, и я не могла не повернуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом.
Глаза Валена были бурями — темными, яростными, бурлящими эмоциями, слишком сложными, чтобы я могла их назвать. На мгновение я подумала, что зашла слишком далеко, что он вернется к простому насилию, к плети или клинку.
Вместо этого его рука переместилась с моего бедра на талию, затем выше, скользнув по изгибу моей груди сквозь разорванный шелк. У меня перехватило дыхание, тихий звук сорвался с губ прежде, чем я смогла его остановить.
Вален одобрительно застонал, его дыхание было горячим и опасным, когда оно призрачно скользнуло по моим губам. Его большой палец провел по моему соску сквозь шелк, и я не смогла подавить прошедшую по мне дрожь.
— Скажи мне, принцесса, чего именно ты от меня хочешь?
Я откинулась на него, чувствуя, как жар его тела излучается сквозь тонкую ткань, разделяющую нас.
— Я хочу… — я запнулась, позволяя словам сорваться с губ на выдохе; мои серебряные глаза метались между его багровыми. — Я хочу тебя. Всего тебя.
— Ты играешь с силами, которых не понимаешь, — пробормотал он; его губы почти касались моих. — Божественный голод не похож на человеческое желание. Он поглощает. Он пожирает. Он ничего не оставляет после себя.
— Разве ты не видишь? Именно этого я и хочу, — прошептала я в ответ, и мой взгляд скользнул к его губам. — Быть поглощенной. Быть сожранной. Тобой.
Напряжение между нами лопнуло. Контроль Валена — эта идеальная, богоподобная сдержанность — сломался у меня на глазах. Его рука обхватила мой затылок, пальцы запутались в волосах, когда он сократил последнее, шириной со вздох, расстояние между нами. Его рот завладел моим с дикой интенсивностью; этот поцелуй не был похож на предыдущий, на поцелуй в ночь нашей свадьбы. Это было чем-то сырым, первобытным, слишком долго сдерживаемым голодом. Его зубы прикусили мою нижнюю губу, не прокусив кожу, но достаточно сильно, чтобы стереть грань между удовольствием и болью.