Я потянулась к маленькому глиняному горшочку с мягким мылом и принялась оттирать следы последних двух дней.
Вода остыла к тому времени, когда я наконец выбралась, потянувшись за тканью, которую предоставили стражники, чтобы вытереться. Моя кожа порозовела от жары и трения, и я чувствовала себя более живой, чем за последние недели — та боль между бедрами была удовлетворена, а тело чисто.
Предоставленная одежда была проще всего, что я носила бы при дворе — но это была настоящая одежда. Мягкое тканевое платье-халат глубокого полуночно-синего цвета, подпоясанное на талии, и свободное льняное нижнее белье. Нижнее белье. Никакой обуви, отметила я. Я еще недостаточно хорошо оттрахала Валена для такой милости.
Я одевалась медленно, наслаждаясь ощущением чистой ткани на чистой коже. Волосы свисали влажными прядями по спине, уже начиная завиваться по мере высыхания во влажном воздухе. Я расчесала их пальцами, распутывая колтуны как могла.
Стук в дверь вырвал меня из раздумий.
— Время вышло, — крикнул старший стражник.
Я глубоко вздохнула, расправляя плечи, и открыла дверь. Стражники ждали; выражения их лиц были тщательно нейтральными. Глаза старшего скользнули по мне, оценивая.
— Выглядите лучше, — хрипло сказал он.
Я изогнула бровь.
— Это был комплимент, стражник?
Он фыркнул, но в этом звуке не было настоящей насмешки.
— Наблюдение. Пойдемте.
Младший стражник, казалось, не мог перестать пялиться на мое лицо, словно впервые увидел его как следует.
По мере приближения к моей камере я твердо смотрела в пол, не желая мельком увидеть даже тень моего предвестника, чье присутствие нависало над моими мыслями.
— Король примет вас завтра, — сказал старший стражник, отступая от двери. — В то же время, как и всегда, — он помолчал, а затем добавил почти неохотно: — Постарайтесь отдохнуть.
Я кивнула, не доверяя своему голосу. Не потому, что боялась, а потому, что не хотела, чтобы он увидел предвкушение, трепещущее в моей груди при мысли о новой встрече с Валеном. Как быстро все изменилось — от страха перед его визитами до… чем бы ни было это новое чувство.
Когда дверь камеры закрылась за мной, я сразу заметила отличия. Циновку в углу заменили на настоящий матрас — тонкий и жесткий, но тем не менее это было огромное улучшение. В изножье лежало сложенное шерстяное одеяло. Ведро, бывшее моим единственным удобством, исчезло, сменившись настоящим ночным горшком с крышкой. Маленькие милости, но значимые.
Я устроилась в центре матраса, подтянув колени к груди; на меня накатила усталость — тяжелая, непреодолимая усталость, которая, казалось, просачивалась в самые кости. Веки налились свинцом, и каждая мышца тела ныла от истощения.
Я так устала, так сильно устала. Так устала, что когда услышала его голос, то даже не вздрогнула.
— Мирей.
Слово было произнесено вслух, а не вдавлено в мой разум. Этот глубокий, бесконечный голос, мягкий там, где раньше он гремел.
В нем не было приказа. Лишь тихое притяжение. И все же этот звук заставил что-то замереть в моей груди; мои губы дрогнули в улыбке, в которой не было веселья.
Он первым нарушил наше молчание.
Конечно, он.
После всей своей праведной ярости. После всех своих громких заявлений. Это он не смог держаться в стороне.
Я осталась сидеть спиной к стене.
— Не надо, — сказала я, позволяя слову кусаться моим остаточным гневом.
— Нам нужно поговорить о сегодняшней ночи, — прорычал он; эта непреодолимая тягучесть просочилась сквозь камень. — Ты не можешь игнорировать то, что произошло.
— Еще как могу, — прошептала я, осознавая, что его уши уловят каждое слово. Натянув одеяло на плечи, я свернулась калачиком на матрасе, закрыла глаза и приказала темноте забрать меня.
Распутывание божественности и смертности
Кожаные манжеты впились в кожу моих запястий. Снова.
Я перенесла вес, напрягая мышцы в поисках более удобного положения. Кандалы звякнули о цепи, звук прокатился по каменной камере. Тусклый свет, просачивающийся сквозь решетку наверху, отбрасывал удлиненные тени на мою обнаженную кожу, подчеркивая синяки, которые Вален оставил прошлой ночью. Пурпурно-синие отметины опоясывали мои бедра там, где впивались его пальцы, ставя на мне клеймо. Я не пыталась их скрыть. Это были знаки отличия в битве, которую я начинала выигрывать.
Как бы Вален ни хотел это отрицать, прошлая ночь изменила все между нами. Я видела, как его глаза потемнели от замешательства, затем от голода, когда я насмехалась над ним, приглашала его, требовала, чтобы он взял меня. И он взял — о, еще как. Его руки были грубыми, отчаянными. Его тело напротив моего, внутри моего, было жестоким и всепоглощающим. Воспоминание об этом заставило меня сжать бедра в предвкушении.