Но больше всего я наслаждалась его капитуляцией — моментом, когда его осторожный контроль дал трещину. Тем мигом, когда мучитель стал рабом собственного желания. Как далеко я смогу зайти сегодня вечером? Смогу ли я выманить бога из-под смертной кожи?
То, что это также приводило в ярость Смерть, было лишь незначительным бонусом.
Я отказывалась думать о том, как Смерть проник в мой разум прошлой ночью, как его голос — низкий, грубый, ноющий от ревности, которая была бы комичной, если бы не была столь разрушительно эффективной, — заполнял темные углы моего черепа даже тогда, когда Вален трахал меня в моих кандалах. Как он нарушил свое обещание больше не говорить со мной так скоро после своего громкого заявления. Было легче сосредоточиться на победе, на том, как на одно захватывающее дух мгновение я превратила своего пленителя в просителя, чем зацикливаться на больном трепете, пронзившем меня, когда мой предвестник командовал моим удовольствием посреди моего гнева на него.
Стражники ушли недавно, а значит, Вален скоро придет. Будет ли он ожидать, что я вернусь к своему обычному неповиновению? Что пожалею об уязвимости, которую проявила прошлой ночью? Возможно, он думал, что я была одержима, движима лихорадкой от его укуса и магией его крови.
Его ждет разочарование.
До меня донеслось слабое эхо приближающихся шагов, и я выпрямилась настолько, насколько позволяли путы. Я облизнула губы, почувствовав вкус соли и слабейший металлический привкус крови там, где прикусила их в задумчивости.
Я снова встречу его с желанием, буду смотреть, как его контроль ломается под силой моей капитуляции. Я заставлю его увидеть во мне не вещь, которую нужно сломать или пытать, а женщину, которую нужно желать.
Я жадно смотрела, как распахнулась дверь и вошел Вален. Он двигался с той небрежной высокомерностью, которая когда-то заставляла меня дрожать от ярости и страха; его темные глаза скользнули по моей обнаженной фигуре с выражением, которое я не могла до конца прочесть. Удивление. Подозрение. Слабый намек на голод, который он пытался подавить. Он был одет в свой обычный черный цвет, ткань выглядела богатой и строгой на фоне бледного совершенства его кожи. Резкий контраст с моей наготой, с уязвимым положением, в котором я висела. Но уязвимость больше не была моей слабостью — она была моим оружием.
— Жена. — Его голос был обманчиво мягким, опасным. — Я вижу, ты снова обошлась без одежды.
— Так показалось проще, — ответила я; мой голос был нарочитым мурлыканьем. Я слегка пошевелилась, цепи надо мной звякнули от этого движения. — Ты и так уже испортил слишком много моих нарядов.
Его глаза сузились, темные ресницы отбрасывали тени на щеки в тусклом свете. Он сделал шаг ближе, стараясь сохранить дистанцию между нами. Он боялся меня? Боялся того, что я могу сделать? Эта мысль заставила меня улыбнуться.
— Тебе не обязательно это делать, — сказал он; его тон внезапно стал практичным, почти раздраженным. — Если твоя одежда испорчена, я предоставлю новую. Я не лишен милосердия.
Я рассмеялась над этим — искренним звуком веселья, который эхом отразился от каменных стен.
— Да, потому что в прошлом ты был таким милосердным, — я напрягла запястья в кандалах, чувствуя, как они впиваются в и без того нежную кожу. — Поскольку это первое нижнее белье, которое я получила, я больше склонна его сохранить. Я не хотела, чтобы оно порвалось, когда ты будешь его снимать.
Гнев на мою насмешку вспыхнул в его глазах, за которым последовал тот самый намек на замешательство. Да, похоже, он ожидал, что я вернусь к своему молчаливому неповиновению.
— Ты ошибаешься, жена, — сказал он, понизив голос, в котором зазвучала скрытая угроза. — Прошлая ночь была… отклонением. Минутной слабостью с моей стороны. Этого больше не повторится.
Я склонила голову, изучая идеальные плоскости его лица.
— Нет? Тогда скажи мне, муж, ты пришел сюда, чтобы вернуться к нашей обычной рутине? Пытки, слезы и мольбы о пощаде, которая никогда не наступит? — я подалась вперед, понизив голос до хриплого шепота. — Или ты лежал без сна прошлой ночью, думая о том, каково это было, когда я добровольно уступила тебе? Когда я стонала твое имя не от боли, а от удовольствия?
Его рука выстрелила вперед, быстро, как бросок гадюки, впуталась в мои волосы и откинула мою голову назад. Внезапная боль заставила меня ахнуть, но не так, как он ожидал. Звук был с придыханием, пронизанный желанием.