Его выражение лица посуровело: минутная уязвимость уступила место более знакомой маске холодной ярости. Но его руки все еще дрожали, когда он снова попытался остановить кровотечение, прижимая их к моим ранам с новой решимостью.
Боль, когда он прикасался ко мне, была невыносимой — раскаленная добела агония, стирающая мысли. Кажется, я потеряла сознание на мгновение, потому что, когда я в следующий раз осознала происходящее, Вален больше не прикасался ко мне. Он отступил, поднялся на ноги и смотрел на меня сверху вниз с нечитаемым выражением лица.
— Я могу позволить тебе умереть, — тихо сказал он. — Это было бы милосердием. Ты умоляла об этом с самого начала.
Прежде чем я успела ответить, новый голос прорезал тяжелый воздух моей камеры — на этот раз не в моей голове, а слышимый, доносящийся из соседней камеры. Голос Смерти, но отличающийся от того, как он говорил со мной: более холодный, более формальный, с оттенком презрения, которого я никогда не слышала в свой адрес.
— Ты снова сломал свою игрушку, брат?
Вален резко вскинул голову, его внимание переключилось на стену, отделявшую мою камеру от камеры Смерти. Его выражение лица полностью ожесточилось: любая уязвимость захлопнулась за маской холодного презрения.
— Тебя это не касается, брат, — ответил он; к его голосу вернулась часть обычного контроля.
Смерть рассмеялся; звук странным эхом отразился от камня.
— Разве? Я уже спасал ее однажды, могу сделать это снова.
Я уплывала слишком далеко от самой себя: боль создавала странную дистанцию между моим разумом и слабеющим телом. Боги играют в свои божественные игры. В этом был какой-то ужасный смысл.
— Что ты дашь мне на этот раз, Вхарок? — использование Смертью имени бога казалось преднамеренно провокационным. — Ты уже снял две мои цепи. Сколько еще ты снимешь, чтобы спасти свою маленькую игрушку? Сколько еще моей силы ты вернешь?
Вален зарычал, делая еще один шаг от меня.
— Не играй со мной в игры. Назови свою цену.
— Полная свобода, — голос Смерти был плоским, непреклонным. — Снять все цепи.
— Невозможно, — ответ Валена был мгновенным, почти инстинктивным. — Ты знаешь, что я не могу этого сделать.
Я снова закашлялась: звук был влажным и пугающе слабым. Оба бога замолчали, их внимание вернулось к моему слабеющему телу. Боль теперь отступала, сменяясь ползущим онемением, которое, как я знала, было гораздо опаснее. Я ускользала, моя хватка за сознание становилась все более слабой.
— Она умрет, — сказал Вален наконец; его голос звучал странно пусто. — Если никто из нас не исцелит ее, она умрет.
— Да, — согласился Смерть: в его тоне появилось что-то мягкое и почти грустное.
Вален долго молчал, глядя на меня сверху вниз. Я смотрела на него в ответ сквозь полуприкрытые веки, уже не в силах сфокусироваться как следует: зрение по краям расплывалось.
— Если она умрет, она окажется в ловушке, как и все остальные, — сказал Вален наконец, словно самому себе. — Пойманная перед пустотой без права перехода. Я все равно смогу дотянуться до нее.
Он снова опустился рядом со мной на колени, стараясь не прикасаться, его глаза изучали мое лицо с интенсивностью, которая могла бы быть неприятной, если бы у меня были силы беспокоиться об этом.
— Я не сниму больше ни одной твоей цепи, — сказал он, обращаясь к Смерти, но глядя на меня. — Я еще не завершил свою месть.
— Тогда она умрет, — просто сказал Смерть.
Желваки Валена сжались, мышца дернулась под кожей. Он наклонился ближе ко мне; его голос упал, предназначенный только для моих ушей.
— Между нами еще ничего не кончено, принцесса, — пробормотал он; в его тоне звучало что-то похожее на неохотное смирение. — Ты все еще моя. Я все еще могу до тебя дотянуться. Твоя смерть — это просто… неудобство.
Не сказав больше ни слова, Вален повернулся и вышел из камеры; его шаги были жесткими и контролируемыми, словно он держал себя в руках исключительно усилием воли. Дверь захлопнулась за ним с металлическим лязгом, прокатившимся по подземелью; звук его удаляющихся шагов затихал, пока не осталась только тишина.
Спуск в смерть и воскрешение
Я лежала на холодном камне, моя кровь расползалась расширяющейся лужей подо мной.
Я знала, что мое тело прошло ту черту, за которой могло исцелиться естественным путем — раны были слишком глубокими, кровопотеря слишком серьезной, а остаточные следы магии Валена все еще продолжали свое разрушительное действие изнутри.
Я собиралась умереть здесь, одна на полу своей тюрьмы, и компанию мне составляло лишь воспоминание об ужаснувшемся лице Валена. Эта мысль должна была наполнить меня отчаянием, но вместо этого я поймала себя на том, что почти довольна. Я победила, по-своему. Доказала, что могучий Вхарок не так неуязвим, как притворялся. Что я могу влиять на него, могу заставить его потерять контроль, который он так высоко ценил.