Возможно, это была пустая победа, но она была моей. И в жизни, где я владела столь малым, даже этот крошечный триумф казался значимым.
Мирей, — голос Смерти снова зазвучал в моей голове, настойчивый и властный. Иди ко мне. Сейчас же. Пока еще можешь.
— Нет, — прошептала я; слово было едва слышно даже в тишине моей камеры. Кровь пузырилась на губах от усилия говорить.
Нет? — Голос Смерти стал резким, в нем сквозило недоверие и гнев. Ты умираешь, глупая девчонка. Сейчас не время для гордости.
— Не… волнует, — выдавила я хрипло. — Я не… твоя кукла… которую можно починить, когда она… сломана.
Звук гремящих цепей эхом разнесся по нашим камерам. Речь не о том, чтобы быть куклой, развлечением или любой другой чепухой из прошлого. Ты. Умираешь.
Я снова закрыла глаза: усилие держать их открытыми внезапно стало слишком большим. Какой смысл выживать? Чтобы терпеть новые пытки? Новые манипуляции? Лучше ускользнуть, принять тьму, которая так маняще звала на краях моего сознания.
Только посмей, — прорычал Смерть; его голос приобрел тот божественный резонанс, который, казалось, вибрировал в самых моих костях. Посмотри, чего ты добилась. Ты сломала контроль Вхарока. Ты заставила бога отступить. И теперь ты выбросишь эту победу?
Его слова пробились сквозь комфортный туман, опускавшийся на меня. Он был прав, будь он проклят. Я победила. Я доказала, что сильнее, чем ожидал Вален, опаснее, чем он рассчитывал. Заставить его сломаться было почти легко. Умереть сейчас означало бы отказаться от этой победы.
А этого я допустить не могла.
Но мысль о том, чтобы пошевелиться, чтобы протащить свое сломанное тело по полу камеры в угол, где Смерть мог бы до меня дотянуться, — это казалось невозможным. Божественная сила опустошила меня изнутри. С каждым ударом сердца из ран, которые не закрывались, выталкивалось все больше крови, каждый вдох булькал в легких, наполняющихся жидкостью.
На этот раз твое упрямство тебя убьет, — сказал Смерть; его голос стал мягче, но не менее настойчивым. Это действительно то, чего ты хочешь? Умереть в этой камере, в одиночестве?
— Не… в одиночестве, — прошептала я; слова едва формировались. — Ты… здесь.
Я услышала, как он вздохнул — странно раздраженный звук для такого древнего и могущественного существа. Да, я здесь. И я могу спасти тебя, если ты просто, — он сделал паузу с рычанием, — подойдешь ко мне.
— Зачем… утруждаться? — какое ему дело, буду я жить или умру? Как он меня назвал… легко поддающейся порче? Слабой?
Последовала долгая пауза, достаточно долгая, чтобы я задалась вопросом, не сдался ли он. Затем его голос вернулся, тише, чем раньше. Потому что ты… сильнее этого. Потому что ты заслуживаешь лучшего, чем умереть здесь. — Еще одна пауза, нагруженная неуверенностью. — Потому что я не могу позволить тебе умереть с мыслью, что ты для меня лишь развлечение.
Не то признание в заботе, на которое я могла бы надеяться, но по крайней мере честное. А разве не этого я хотела? Честности вместо манипуляций, правды вместо удобной лжи?
Пожалуйста, йшера, — добавил он. Попробуй.
Это слово… йшера. Я слышала его раньше. Называл ли он меня так в прошлом? Я не могла вспомнить, но знала, что если хочу спросить его, услышать это снова, мне придется пошевелиться.
Я сделала судорожный вдох: боль пронзила грудь. С мучительной медлительностью я повернула голову к углу, где сходились наши камеры, туда, где мне нужно было просунуть руку сквозь прутья и за угол стены, чтобы дотянуться до него. Это казалось за много миль отсюда, непреодолимым расстоянием сквозь ландшафт агонии.
Я смогу это сделать. Одно движение за раз. Маленькими шажками.
Мои руки дрожали от усилия, но я начала изнурительный процесс перемещения своего веса по грубому каменному полу: каждый отвоеванный дюйм был победой вопреки невозможным шансам. Кровь тянулась за мной, отмечая мой путь, как какая-то жуткая дорожка из хлебных крошек. Зрение то прояснялось, то меркло, сознание становилось чем-то хрупким, что грозило ускользнуть с каждой новой вспышкой боли.