Предупреждение дало мне ровно столько времени, чтобы подготовиться, прежде чем ударила следующая волна — более сильная, более глубокая, более агрессивная, чем первая. Эта сила не просто текла по существующим каналам, она прокладывала новые, пробивая себе путь в те пространства, куда смертной энергии никогда не было суждено попасть. Она выжигала остатки магии крови Валена, ведя безмолвную войну за господство над моей плотью.
Я сильно прикусила нижнюю губу, чтобы не закричать снова, почувствовав вкус свежей крови, когда зубы прокусили кожу. Большой палец Смерти остановился в своих поглаживаниях, словно почувствовав дополнительную рану, которую ему придется исцелить.
— В этом нет нужды, — мягко упрекнул он. — Боль предназначена для того, чтобы ее выражать, а не сдерживать. Выпусти ее, Мирей. Я слышал вещи и похуже твоих криков.
Словно получив разрешение, мое тело издало звук, который, казалось, исходил откуда-то глубже, чем из горла — протяжный вой, эхом отразившийся от каменных стен подземелья. Боль теперь вышла за рамки физической, проникая во что-то более фундаментальное. Я чувствовала, как сила Смерти обволакивает не только мое тело, но и нечто другое — нечто неосязаемое, но существенное.
Мою душу.
— Время расплаты, — прошептал Смерть: его губы были близко к прутьям, достаточно близко, чтобы я могла представить ощущение его дыхания у своего уха. — Постарайся расслабиться. Сопротивление делает только хуже.
Я знала, что сейчас произойдет, но знание никак не подготовило меня к ощущению того, как отрывают кусок моей души. Раньше я была практически без сознания. Теперь же я чувствовала все.
Это не было похоже на физическую боль, которую можно было отделить, изолировать от себя. Это было насилие самого интимного свойства, разрыв самой ткани моего существа.
Моя спина оторвалась от пола, позвоночник выгнулся дугой от силы моей реакции. Мои пальцы сомкнулись вокруг пальцев Смерти с силой, оставляющей синяки: ногти впились в тыльную сторону его ладони достаточно глубоко, чтобы пустить кровь — если боги могли истекать кровью от таких банальных травм. Из моего горла вырвался звук, которого я не узнала: что-то среднее между криком и рыданием, первобытный и обнаженный.
— Я знаю, — успокаивал Смерть: его голос был бальзамом против агонии расчленения. — Я знаю, йшера. Уже почти все. Еще совсем немного.
С последним, выкручивающим ощущением он забрал свою цену — осколок моей души, вырезанный с хирургической точностью и втянутый в него. Разорванная связь заставила меня задыхаться; фантомная боль осталась там, где всего пару мгновений назад было прикреплено что-то жизненно важное.
Постепенно худшая часть агонии отступила, оставив после себя истощение настолько глубокое, что оно, казалось, проникло до самого мозга костей. Рука Смерти оставалась сплетенной с моей: его сила все еще текла сквозь меня, но теперь мягче, как вода, а не как огонь, смывая последние следы разрушительной магии Валена.
Последним, что я почувствовала перед тем, как тьма забрала меня, было то, как хватка Смерти ненадолго сжалась на моей руке — не болезненно, а собственнически, защищающе.
— Спи, — прошептал он; его голос последовал за мной вниз, в сгущающуюся темноту. — Теперь ты у меня.
Шелковые нити
Со мной происходило что-то странное.
Сначала я подумала, что умерла, что исцеление не подействовало. Но по мере того как ощущения обострялись, я поняла, что это не смерть, а нечто совершенно иное.
Нити серебряного света сплетались в поле моего зрения, выписывая узоры, которые, казалось, существовали как перед моими глазами, так и где-то за ними, внутри самого моего разума. Это не были галлюцинации, рожденные болью или угасанием. Это были… проблески. Осколки чего-то огромного и непостижимого, пытающегося заявить о себе через ограниченный сосуд моего смертного восприятия.
— Что… — начала я, но слово замерло в горле, когда одна из серебряных нитей расширилась, охватив все мое зрение вспышкой ослепительного света.
И внезапно я оказалась в другом месте. Я стояла на усеянном телами поле боя, сжимая в руке меч, с которого капала чужая кровь. Небо над головой было цвета ушибленной плоти, облака клубились неестественными узорами, словно их размешала рука гиганта. Передо мной на коленях стояла фигура — меднокожий, черноглазый, его лицо было маской ярости и чего-то еще. Чего-то похожего на благоговение.