— Я знаю, что я сказал, — голос Смерти стал ниже, в нем послышалось сожаление. — Слова, сказанные в гневе. Ты… выбиваешь меня из равновесия, Мирей. Я провел тысячелетия, совершенствуя молчание, контроль, отстраненность. А потом появилась ты, это истекающее кровью, сломленное, сияющее создание, и я обнаруживаю, что… снова чувствую. Это сводит с ума.
Я закрыла глаза.
— Но ты почти меня не знаешь.
Эта правда прилипла ко мне, как рана. Я хотела оттолкнуть его. Сказать ему, что он не должен хотеть кого-то вроде меня.
Я была ничем.
Разбитой вещью.
Призраком в чужой коже.
Как он мог что-то чувствовать к чему-то настолько сломанному?
Смерть замер, его пальцы прекратили нежные движения по моей коже. Когда он снова заговорил, в его голосе слышалась древняя тяжесть, которая, казалось, давила мне на грудь.
— Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, — мягко сказал он. Он помедлил, словно взвешивая следующие слова. — Я знаю звук твоего дыхания, когда ты едва держишься. Я знаю ритм твоего сердцебиения, когда ты лжешь себе, притворяясь, что тебе не страшно. Я знаю, как твоя душа сжимается и искрит в зависимости от того, кто или что живет в твоих мыслях, и я знаю, каких сил тебе стоит выживать — ночь за ночью.
У меня перехватило дыхание, но он еще не закончил.
— Я знаю имена тех, кто тебе дорог. Я знаю, что ты читала Лизе каждый вечер, а если ей не спалось, ты ей пела. Я знаю, что Изольда научила тебя сушить цветы и танцевать не только придворные танцы. Я знаю, что ты никогда не любила своего капитана, Дариуса, но он все равно что-то для тебя значил.
Я не могла говорить, я не могла…
— И я знаю, что твоя жизнь была одинокой, — его голос упал до шепота, словно выражая какую-то неуместную форму сожаления. — Я знаю, что тебя не любили так, как должны любить человека: безусловно, без страха быть покинутой. И… я знаю, что ты хотела, чтобы эта любовь нашла тебя, и мне жаль, что у тебя этого не было, Мирей. Мне так бесконечно жаль.
У меня перехватило горло при следующем вдохе.
Я едва могла осмыслить то, что он говорил: каждое откровение ощущалось как мягкий удар по хрупким стенам, которые я воздвигла вокруг своего сердца, уже дававшим трещину от всепоглощающей силы его слов. Откуда он мог столько знать?
Разве что…
— Ты… ты слушал? — удалось мне прошептать: каждое слово было пропитано недоверием и проблеском чего-то более глубокого — надежды? Страха? Возможно, и того, и другого. Я закусила губу, чтобы сдержать скулеж. — С самого начала… ты слушал.
— Да.
Те ночи, когда я шептала в темноту по прибытии сюда, думая, что никто не слышит. Те молитвы, которые я не вкладывала как молитвы. Те надломленные колыбельные, которые я напевала, чтобы не сойти с ума.
— Даже зная, что ты дочь моего пленителя, я не мог остановиться, — добавил он: его голос был густым от напряжения признания. — Ты звала меня, Мирей. Возможно, не словами, но каждым рваным вдохом, который ты делала в этом месте. Каждой слезой, которую ты проливала, думая, что никому нет дела. В каждый момент неповиновения, когда ты думала, что одна, я хотел быть рядом с тобой.
Мое сердце заикалось в груди.
— А потом, когда ты была в лихорадке и умирала, когда он принес тебя в мою камеру, — я услышала его медленный выдох, — после того, как я держал тебя… я хотел каждую частичку тебя, — он замялся, и я затаила дыхание. — Но я знал, что не могу заполучить тебя, Мирей. Я в цепях. Я не могу быть с тобой.
Я не знала, что ответить. Я не знала, что чувствовать. Так долго доброта была оружием, которое использовали против меня. Это не было похоже на оружие. Это ощущалось как рука, протянутая в бездну и не отдернутая назад.
Я сильно прикусила губу, не уверенная, делаю ли я это, чтобы остановить дрожь или рыдания. Иметь значение для бога — даже закованного в цепи — казалось чем-то опасным.
И все же я хотела зарыться в его слова, распутывать их смысл, пока не пойму, что он имел в виду. Я также хотела бежать от них, спрятаться в знакомом комфорте подозрительности и дистанции.
Но я не могла бежать. Я не могла никуда уйти. И даже если бы могла, действительно ли я бы этого захотела? Он был первым мужчиной, богом или нет, который слушал. Как могло случиться, что этот закованный в цепи бог, который забирал части моей души, мог заставить мое сердце чувствовать себя таким наполненным.
Таким наполненным, что это причиняло боль.
Я слегка повернула голову, сильно моргая, словно это могло замедлить наплыв чувств. Я не могла поблагодарить его. Я не могла сказать, что полностью ему верю. Но я также не могла солгать и сказать, что не чувствую того же самого.