Поэтому я дала ему то, что могла. Сжала его пальцы. Крошечный жест. Но он был моим.
Он ничего не сказал, но я почувствовала эхо этого в том, как его большой палец погладил мой: благоговейно и твердо.
И тут я их увидела — серебряные нити, тонкие, как паутина, мерцающие в темноте, куда не должен был проникать свет. Они ткались в воздухе, как прошептанное будущее, возможности, ставшие осязаемыми. Некоторые были тусклыми, едва видимыми, даже когда я напрягала зрение. Другие пульсировали такой яркостью, что у меня слезились глаза.
Они были повсюду, эти невозможные нити. Исходили от меня. Струились вокруг меня. Некоторые тянулись к потолку и исчезали сквозь камень, словно стены подземелья вообще не были преградой. Другие скапливались у моих ног, как жидкий лунный свет. И, что самое тревожное, несколько нитей обвивались вокруг наших соединенных рук — связывая моего предвестника и меня в узор, который я не могла расшифровать.
Пальцы Смерти почти незаметно сжались вокруг моих, словно он почувствовал мое отстранение.
— Ты ушла куда-то в другое место, — сказал он наконец; его голос звучал смиренно. Не вопрос, но и не совсем обвинение.
Я сосредоточилась на наших руках, чтобы не смотреть на серебряные нити, которые теперь, казалось, пульсировали в такт моему сердцебиению.
— Просто устала, — солгала я. — Быть разрушенной и созданной заново — это утомительно.
Он тихо хмыкнул, почти с весельем.
— В самом деле, — пауза. — Тебе нужно отдохнуть.
Затем, с нарочитой медлительностью, от которой у меня перехватило дыхание, он изменил хватку на моей руке. Его большой палец помассировал внутреннюю сторону моей ладони; это давление было твердой лаской, от которой по моей руке побежала дрожь.
— Не думаю, что смогу, — призналась я: мой голос стал придыхательным, когда его большой палец глубже вдавился в мою ладонь. Я знала, что мы ступаем на опасную территорию, особенно когда мои мысли начали возвращаться к тому, как он направлял ту самую руку, которую сейчас массировал, чтобы довести меня до разрядки. Как он приказывал мне кончить для него, пока Вален вбивался в меня. Как Вален потерял контроль прежде, чем я нашла какое-либо облегчение только что, этим вечером. Я внезапно отчаянно захотела чего-то — чего угодно — другого, чтобы заполнить пространство между нами.
— Расскажи мне что-нибудь, — сказала я наконец; мой голос был тихим и надломленным в темноте. — Отвлеки меня. Расскажи мне… — я искала тему, что угодно, что могло бы оттащить нас от края пропасти того, что разворачивалось между нами. — Расскажи мне о звездах.
Просьба прозвучала по-детски даже для моих собственных ушей. О чем-то таком попросила бы Лиза. Звезды — как будто я не могла вспомнить, как они выглядят после недель в этом подземелье, как будто они имели значение, пока мы сидели в нашей общей темноте. Но мне нужно было что-то прекрасное, что-то за пределами каменных стен, боли, похоти и древних душ.
— Звезды, — повторил Смерть, и в его голосе прозвучала странная нотка, почти настороженная. — Почему?
Я пожала плечами, нарочито небрежно.
— Я хочу подумать о чем-то счастливом, хотя бы на мгновение, — мои пальцы рефлекторно сжались вокруг его пальцев. — Пожалуйста.
Смерть промычал что-то; звук был подобен ветру, гуляющему по древним руинам: тихий, но тяжелый от времени.
— Много ли ты знаешь о богах, йшера? Скажи мне, чему тебя учили о нас?
Вопрос удивил меня. Я ожидала, что он выполнит мою просьбу, а не ответит своей.
— Могу признаться, что мне следовало бы больше слушать своих наставников, — сказала я; нотка застарелого стыда окрасила мой голос. — Хотя они всегда говорили только о богинях-близнецах. И даже тогда я не верила по-настоящему, что они существуют.
Низкий смешок донесся из темноты.
— Нет, я так и думал, — звук его веселья сделал что-то странное с моей грудью, ослабив то, что было затянуто слишком туго. — Очень хорошо. Тогда позволь мне рассказать тебе о звездах, но сначала о том, кто их создал.
Он пошевелился: цепи тихо звякнули, когда он устроился у разделяющей нас стены. Наши руки оставались сцепленными; его большой палец иногда касался моей кожи жестом, который казался почти рассеянным.
— В бесформенной пустоте до начала времен, — начал он; его голос приобрел ритмичность, напомнившую мне старых жрецов, певших в храме моего отца, — был только один, Творец, Зорихаэль, обладавший силой чистой сущности.
Я закрыла глаза, позволяя его словам омывать меня. Серебряные нити, казалось, реагировали на его голос, светясь ярче за моими веками.