Слова были настолько неожиданными, настолько чуждыми для его уст, что я потеряла контроль над своими нитями. Они потускнели, соскользнув обратно в то царство, которое занимали, когда я за ними не наблюдала. Я не открывала глаз, не доверяя себе скрыть шок, если посмотрю на него.
— Что ты сказал? — спросила я; мой голос был нарочито растерянным, я не могла удержаться от этого крошечного акта неповиновения. — Я не совсем расслышала.
Рычание вырвалось из его груди, провибрировав через пальцы там, где они все еще втирали мыло в мои волосы.
— Я сказал, — повторил он, неохотно выплевывая каждое слово, — я прошу прощения за то, что чуть не убил тебя снова.
Тогда я открыла глаза, слегка повернув голову, чтобы мельком взглянуть на его лицо. Его челюсти были сжаты, глаза отведены в сторону, словно признание причиняло ему физическую боль. Бог Крови и Завоеваний извиняется передо мной, смертной, которую он пытал неделями. Это было почти смешно.
Но я не смеялась. Вместо этого я подарила ему легкую, порочную улыбку.
— Мой предвестник снова исцелил меня, — сладко сказала я. — Даже без снятия очередной цепи. Только представь.
Его пальцы ненадолго замерли в моих волосах, и хотя выражение его лица оставалось контролируемым, я чувствовала напряжение, исходящее от его прикосновений. Казалось, ему не понравилось напоминание о моем соседе, о сделке, которую он был вынужден заключить, о власти, которой обладал другой бог, даже будучи закованным в цепи.
— Тебе не следует ему доверять. — Пальцы Валена возобновили работу, но теперь более целеустремленно, их движения стали почти собственническими. — Своему «предвестнику», как ты его называешь. Тебе определенно не стоит с ним разговаривать. Или позволять ему прикасаться к тебе. Ты не понимаешь, кто он на самом деле.
Я полностью повернулась в ванне, чтобы посмотреть на него; вода выплеснулась через край, когда я пошевелилась.
— А ты понимаешь?
— Больше, чем ты можешь себе представить. — Его пальцы очертили линию моей челюсти, оставляя мыльные следы на коже. — У нас общая… история.
— История, — ровно повторила я, не впечатленная его туманным предупреждением. — Вроде как провести пару десятилетий в камерах по соседству?
Рука Валена замерла на моей челюсти, его большой палец смахнул каплю воды, скопившуюся в уголке моего рта. Что-то темное и древнее мелькнуло в его глазах — не гнев, а боль, настолько глубокая, что казалось, она уходит корнями на тысячелетия назад.
— Эоны, — поправил он; его голос был чуть громче шепота. — Мы знаем друг друга целые эоны, Мирей. Задолго до того, как твой отец захватил нас. Задолго до того, как смертные ступили на эту землю, и я могу сказать тебе с абсолютной уверенностью, — он сделал паузу, ища что-то в моих глазах, — он бесконечно хуже меня.
Я смотрела на него; вода капала с моих волос на плечи, пока я переваривала его слова. Бесконечно хуже? Бог, который держал меня за руку в самые темные часы, который взял мою боль на себя, который говорил со мной с такой неожиданной нежностью, хуже того, кто вырезал мою семью и пытал меня неделями?
— Это невозможно, — сказала я; в моем ровном голосе сквозило неверие.
Смех Валена был тихим и горьким; его большой палец все еще очерчивал изгиб моей щеки.
— Разве? Скажи мне, принцесса, когда он исцеляет тебя, что он забирает взамен?
Я помедлила; эта глухая боль под грудиной все еще была свежа.
— Кусочки моей души, — неохотно призналась я.
— И ты думаешь, что это просто плата? — Его рука переместилась, чтобы обхватить мой затылок; пальцы запутались в моих мокрых волосах. — Ты знаешь, что происходит со смертными, которые теряют слишком много от своей души, Мирей?
Я смотрела на него; вода начала остывать на моей коже.
— Нет, — прошептала я.
— Они исчезают, — сказал Вален: его голос смягчился. — Не просто умирают, Мирей. Стираются. Душа раскалывается на фрагменты и рассеивается, как туман под утренним солнцем. Они не могут перейти в пустоту. Они не могут переродиться. Они просто… перестают существовать.
Я почувствовала, как кровь в жилах превращается в лед. Моя рука инстинктивно прижалась к груди, нащупывая пустые места, где не хватало кусочков меня. Я покачала головой, не желая в это верить.
— Но он спас меня дважды, когда ты меня чуть не убил.
— Да. — Что-то мелькнуло на его лице — возможно, сожаление, или что-то более глубокое. — По крайней мере, если бы ты умерла от потери… моего контроля, ты бы отправилась в пустоту. Твоя душа осталась бы нетронутой. Почти целой. — Он сделал паузу; его большой палец мазнул по точке пульса на моем горле. — Я бы никогда не рискнул твоей душой, Мирей. Ни в своем гневе. Ни в своей жажде мести. Я бы никогда не рискнул тем, что ты полностью исчезнешь.