Искренность в его голосе напугала меня больше, чем его слова. В нем не было насмешки, не было скрытой жестокости — только обнаженная честность, от которой в груди защемило от смятения.
Губы Валена изогнулись в улыбке, в которой не было веселья.
— Хотя смерть не освободила бы тебя от меня. — Он наклонился ближе; его дыхание согревало мою щеку. — Даже если бы ты умерла в той камере, ты бы не сбежала. Твоя душа оказалась бы в ловушке в пустоте, не в силах перейти к тому, что будет после. И я бы последовал за тобой туда, заявил бы на тебя права там, сделал бы тебя своей в этой бесконечной тьме точно так же, как сделал тебя своей здесь.
Я не могла отвести от него взгляд, глядя на абсолютную убежденность в его глазах, на небрежную уверенность, с которой он говорил о том, чтобы заявить на меня права даже после смерти. Противоречивость этого: он не хотел рисковать моей душой, но готов был последовать за мной в пустоту, чтобы убедиться, что я останусь его собственностью… Это была не страсть или желание — это было чувство собственности, доведенное до самой фундаментальной крайности.
— Ты сумасшедший, — выдохнула я, но даже говоря это, я знала, что это неправда. Он был богом. То, что казалось мне безумием, было для него просто естественным порядком вещей — захваченная власть, присвоенные души, вечность, подчиненная его воле.
— Возможно, — согласился он; его большой палец провел по моей нижней губе с разрушительной нежностью. — Но я — твое безумие. Точно так же, как ты стала моим. А теперь ныряй.
— Что? — выдохнула я, не в силах оторвать взгляд от его непостижимого взора.
Его губы дрогнули.
— Нырни под воду. Тебе нужно смыть мыло.
Ах.
Я повиновалась, скользнув под поверхность, чувствуя, как мыло мутными струйками смывается с моих волос. Вода вокруг меня стала ржаво-коричневой от всей этой крови, но я не возражала. Было что-то приносящее удовлетворение в том, чтобы наблюдать, как свидетельства насилия Валена растворяются, словно это можно было так легко стереть.
Когда я вынырнула, откидывая волосы с лица, Вален смотрел на меня с интенсивностью, от которой по коже пробежала дрожь, несмотря на жар ванны. Вода капала с ресниц, на мгновение затуманив зрение. Когда оно прояснилось, я обнаружила, что его рука протянута ко мне, предлагая мыло.
— Хочешь, я помогу тебе и с остальным? — спросил он; его голос был низким и осторожным, словно он ступал по земле, которая могла обрушиться под ним.
Какой странный вопрос для него. Он прикасался к каждому дюйму моего тела — клинками, кнутами, с расчетливой жестокостью и, да, с желанием. Но это было другим. Эта просьба о разрешении, это предложение заботы, а не боли.
Я медленно покачала головой.
— Нет, — просто сказала я. Это был не отказ, рожденный страхом, а выбор. Я не была готова доверить ему свое тело: не так, не с нежностью. Еще нет. Возможно, никогда.
Я ожидала гнева, даже возвращения к тому Валену, которого я знала — требующему, берущему то, что он хочет, независимо от моих желаний. Но он лишь кивнул; выражение его лица было нечитаемым, и без единого слова протянул мне мыло.
Это принятие моего отказа тревожило больше, чем любая ярость. Это говорило об изменениях, о чем-то сдвигающемся между нами, что я пока не могла определить. Я взяла мыло из его руки; наши пальцы коротко соприкоснулись, контакт заставил еще одну серебряную нить закружиться и появиться на свет, прежде чем она так же быстро исчезла.
Он остался сидеть у ванны, теперь уже спиной ко мне, предоставляя мне некоторую степень уединения, пока я начала смывать остатки крови с кожи. Она отслаивалась кусочками цвета ржавчины, плавая на поверхности воды, прежде чем медленно опуститься на дно ванны. С каждым открывшимся участком чистой кожи я чувствовала себя легче, словно сбрасывала не просто физические остатки насилия.
Тишина между нами растянулась во что-то почти мирное — странная передышка в нашей буре боли и власти. Когда он наконец заговорил, его голос был другим — мягче, как-то старше, словно он обращался сквозь столетия, чтобы найти нужные слова.
— Когда я был создан, я был всего лишь Богом Плоти, — сказал он, устремив взгляд в какую-то далекую точку за каменными стенами. — Не крови, не завоеваний. Просто плоти и ее создания.
Я замерла в воде; мои руки остановились в своей работе по смыванию крови.