— Не было ни одного существа, которое бы напоминало мне о времени до, — медленно произнес он; каждое слово было обдуманным, — до жадности смертных. Того, кто бы напомнил мне, почему я вообще полюбил смертных.
Намек был ясен, он повис в воздухе между нами, как пар от ванны. Он говорил обо мне. Я не знала, как на это реагировать — это не было угрозой, насмешкой или наказанием. Мы вступали на путь, который был значительно опаснее.
Странная, глухая боль разлилась по моей груди, когда я посмотрела на него — на этого древнего, ужасного бога, который сам создал жизнь, который наблюдал за взлетом и падением цивилизаций, который провел вечность в поисках того, чего так и не нашел. Одиночество этого захлестнуло меня, как физическая волна. Сколько тысячелетий он просуществовал, создавая и разрушая, каждый раз надеясь найти кого-то, кто мог бы его понять? Сколько разочарований он пережил, сколько предательств вынес, прежде чем его сердце обызвествилось и превратилось в ту жестокую сущность, с которой я впервые столкнулась?
Я знала, что такое одиночество. Я была нежеланной, разменной монетой. Я усвоила, что долг заменяет любовь, а моя ценность заключается лишь в том, чтобы молчать. Но моя изоляция была лишь мгновением по сравнению с его вечным одиночеством.
— Я не знаю, смогу ли я быть этим для тебя, — прошептала я; мой голос дрогнул на словах. Я почувствовала, как сформировалась и покатилась по щеке одинокая слеза, медленная и горячая на коже. Это была слеза, полная сложности — узнавания в том ужасном одиночестве, которое может довести даже бога до таких крайностей созидания и разрушения. Слеза по одинокому богу, который создал человечество из пустоты только для того, чтобы быть преданным собственным творением.
Вален протянул руку — его движение было осторожным и размеренным — и смахнул слезу большим пальцем. Прикосновение было таким нежным, его кожа была теплой на моей.
— Я не прошу тебя об этом, — пробормотал он, и на один удар сердца ни один из нас не пошевелился, застыв в этом странном, хрупком моменте связи.
Затем он встал одним плавным движением; к нему вернулась его обычная грация.
— Увидимся завтра, — сказал он; его голос вернулся к своему нормальному тембру, хотя что-то в его глазах осталось другим — открылась дверь, которую больше нельзя было полностью закрыть.
Он повернулся и вышел из купальни без единого слова; тяжелая дверь закрылась за ним с глухим стуком, эхом отразившимся во внезапно образовавшейся пустоте.
Я погрузилась глубже в теперь уже теплую воду; в голове кружилось от того, что он открыл. Бог Плоти, достаточно одинокий, чтобы создать человечество. Бог Крови, преданный своими собственными творениями. Бог Завоеваний, ищущий то, что он потерял много веков назад.
Это не оправдывало того, что он сделал со мной, с моей семьей, с моим королевством. Ничто не могло оправдать. Но это усложняло все так, к чему я не была готова.
Я подняла руку, касаясь места, где он коснулся меня, где он стер мою слезу той же рукой, что орудовала клинками на моей коже, что чуть не оборвала мою жизнь в яростной страсти.
Серебряные нити мерцали на краях моего зрения; та, что связывала меня с Валеном, пульсировала сильнее, чем раньше. Что бы нас ни связывало — ненависть, месть, судьба или нечто безымянное, — оно только что натянулось туже. И пока я сидела одна в остывающей ванне, я задавалась вопросом, какую цену я заплачу за то, что увидела человека внутри монстра.
В дыму и руинах
После ванны стражники без церемоний вернули меня в камеру; их глаза тщательно избегали моих, словно они были свидетелями того, как Вален мыл мне волосы.
Я знала, что они этого не видели, но это не мешало моему разуму шептать обратное.
Я устроилась на соломенном матрасе — грубые волокна кололись сквозь тонкое одеяло подо мной — и откинула голову на прохладную каменную стену. Мои волосы были все еще влажными, свободно свисая по плечам там, где пальцы Валена с неожиданной нежностью распутывали колтуны.
Я закрыла глаза, но темнота за веками не могла спрятать меня от моих мыслей. Вален в купальне, его голос, лишенный привычной резкости, когда он говорил о своем творении, о своем одиночестве. Я продолжала представлять его таким, каким он, должно быть, был — недавно созданным, полным удивления, творящим жизнь потому, что пустота вокруг него была слишком огромной, чтобы ее вынести.
Я содрогнулась, встревоженная параллелью между собой и этим богом. Что говорило обо мне то, что я могла смотреть на монстра, совершившего такие ужасные вещи, и чувствовать хотя бы проблеск понимания?