И все же под этой тишиной скрывалось нечто огромное и непознаваемое, как глубины океана, видимые сквозь прозрачную воду.
Я подалась вперед на своем соломенном матрасе; мое тело двигалось прежде, чем разум решил последовать за ним. Мое дыхание все еще тяжело вздымало грудь, но нить, связывающая меня со Смертью, казалось, хотела предложить утешение. Как будто она хотела, чтобы я потянулась к ней.
Мои пальцы дернулись от необходимости сделать именно это. Возможно, она покажет мне, как сбежать, или, возможно, подтвердит мою судьбу, если я останусь в этой камере. Или, смела ли я надеяться, она покажет мне лучшее будущее, чем предлагала багрово-серебряная нить.
И, прежде чем я смогла дальше обдумать свои действия, я провела пальцем по шнуру, снова погружаясь во тьму.
Тьма, окутавшая меня, была не похожа на ту, что была раньше. Она была не жестокой, а бархатной пеленой, которая касалась моей кожи с намеренной, разумной лаской. Я чувствовала, как она дышит вокруг меня, сквозь меня, словно меня проглотило какое-то огромное существо, чье тело было самой тенью. А затем мое зрение приспособилось не к свету — его было катастрофически мало, — а к различным качествам темноты, к тонким вариациям черного, окружавшего меня.
Я стояла на коленях на полу из полированного обсидиана, настолько гладкого, что он отражал сводчатый потолок наверху, как неподвижная вода. Подняв глаза, я увидела собор, созданный не из камня, а из костей и тени. Массивные ребра изгибались вверх, сходясь к позвоночнику, тянувшемуся вдоль всего потолка; каждый позвонок был больше всего моего тела. Между этими бледными арками была соткана тень, подобно гобелену, иногда раздвигаясь, чтобы открыть проблески усыпанной звездами пустоты за ними.
Колонны возвышались по периметру: не вырезанные, а выросшие — бедренные и большеберцовые кости существ, слишком огромных, чтобы когда-либо ходить по миру смертных, сложенные и сплавленные в столпы, которые, казалось, слегка покачивались, хотя никакой ветер не тревожил тяжелый воздух. Черепа покоились у их оснований и капителей, их глазницы были наполнены фосфоресцирующим белым свечением, которое обеспечивало единственное освещение в зале.
Пространство невероятным образом простиралось во всех направлениях; его пропорции бросали вызов тому, что я знала об архитектуре. Расстояния казались текучими: дальние углы внезапно оказывались ближе, когда я на них фокусировалась, только для того, чтобы снова отдалиться, когда мое внимание ослабевало. В дальнем конце зала — или, возможно, это был центр, так как пространство здесь было таким ненадежным, — возвышался трон, который, казалось, кровоточил тенью: густые ручейки тьмы постоянно капали с его подлокотников и спинки, скапливаясь у основания.
Опустив взгляд на себя, я увидела, что простой халат, который был на мне в камере, исчез. Вместо этого мое тело было облачено в платье из живой тени; ткань — если ее можно было так назвать — двигалась по моей коже с тем же разумным качеством, что и темнота вокруг меня. Она облегала мою фигуру, но расширялась на бедрах в юбку, которая сливалась с тенями у моих колен, словно я появлялась из самой темноты, а не просто стояла в ней на коленях.
Тишина была абсолютной, но не пустой. Она давила на мои уши с такой тяжестью, что мое сердцебиение казалось оглушительным по сравнению с ней. Я чувствовала тишину как физическое присутствие: древнее, бдительное, ожидающее.
А затем я почувствовала его — присутствие передо мной, огромное и ужасное. Мои глаза медленно, неохотно поднялись к фигуре, вырисовывающейся рядом с затененным троном.
Он был высоким, невероятно высоким; его пропорции были такими же текучими и бросающими вызов законам природы, как и сам собор. Плащ из дыма и руин струился с его широких плеч, иногда открывая проблески брони, сделанной из какого-то металла. Его лицо было скрыто за маской из обсидиана и кости, вырезанной в чертах, которые предполагали перманентный хмурый взгляд, с отверстиями для глаз, не открывающими ничего из того, что находилось внутри.
Я слегка отшатнулась, когда он шагнул ко мне: каждый инстинкт умолял меня бежать. Его фигура излучала силу, удерживаемую под контролем, на привязи, но не умаленную. Сила в его движениях была жидкой грацией, обдуманной и размеренной, словно каждый маленький жест требовал сознательной сдержанности, чтобы не расколоть само пространство вокруг него. В его форме и осанке не было ничего человеческого, несмотря на смутно гуманоидные очертания. Это была божественность, не отфильтрованная смертными ограничениями: сырая и ужасная.