Я узнала его сразу: до мозга костей, до глубины души. Мой предвестник. Смерть.
Он ничего не сказал, медленно продвигаясь вперед; его внимание было обращено на меня, как физический вес, придавливающий меня, затрудняющий дыхание. Мне пришло в голову — как-то отстраненно, — что это не было видением будущего, как показывали мне прикосновения ко всем остальным нитям. Что это могло быть чем-то другим… чем-то происходящим сейчас.
Я тут же опустила взгляд, не в силах встретиться с его глазами — этими бездонными дырами в его маске. Вместо этого я позволила себе впитать каждую его деталь, от периферии до земли.
Под его маской была видна его шея, переплетенная мышцами, — колонна из бледного алебастра, отмеченная бледными шрамами, которые совпадали с теми, что были на руке, которую я держала сквозь прутья моей камеры. Они пульсировали с каждым его вдохом, на короткое время загораясь, прежде чем снова поблекнуть до серебристых линий, вытравленных на его коже.
Мой взгляд скользнул к его плечам… Плечам, которые простирались шире, чем казалось возможным — их ширина почти вдвое превышала ширину крупного мужчины, — и сужались к торсу, вырезанному из непреклонного мрамора. Плащ распахнулся, когда он пошевелился, открывая грудь, покрытую замысловатой броней, которая, как я теперь видела, была не металлической, а из чего-то более темного — пластин тени, затвердевших в материал; каждая деталь идеально прилегала к соседней, плавно двигаясь в такт его дыханию. На броне были выгравированы узоры, которые смещались и менялись на моих глазах: иногда они напоминали созвездия, в другое время казались древними письменами на давно забытых языках.
Его руки были массивными, перекатывающимися мышцами даже в состоянии покоя; его кисти были достаточно большими, чтобы обхватить мою талию с запасом, больше, чем та рука, которая так нежно ласкала мою. Каждый палец на его левой руке был украшен металлическим когтем, изогнутым и острым, как у хищника, однако он двигался с таким точным контролем, что я знала: он мог бы коснуться крыла бабочки, не повредив его, если бы захотел.
Это не был мой предвестник в той форме, в которой я его знала, но тем не менее это был он.
И тут я увидела цепи.
Даже здесь, в том, что должно быть его владениями или репрезентацией его истинного «я», он оставался связанным. Кандалы из тусклого, матового металла, поглощавшего любой свет, опоясывали его запястья, руки, лодыжки; каждый из них был соединен с кусками цепей, которые исчезали в тени прежде, чем я могла увидеть, куда они ведут. Они были единственными твердыми, неизменными элементами в его во всем остальном текучей форме, словно они были более реальными, чем он сам.
Вид этих цепей пробудил что-то защитное и яростное в моей груди. Что бы ни сделал этот бог, какова бы ни была его сила, требовавшая такого связывания, вид доказательств его плена в этом месте его собственного создания заставил мое сердце защемить так, как я не могла объяснить. Я знала, что его боятся и он могущественен, ужасен в своих владениях, несмотря на свое физическое заключение. Но эти цепи наводили на мысль о более полном подчинении, чем я представляла, — таком, которое следовало за ним даже в царство его собственного разума.
Смерть остановился передо мной, возвышаясь над моей стоящей на коленях фигурой. Я чувствовала, как его взгляд сверлит меня, как тяжесть его внимания давит мне на плечи, вызывая желание сжаться в комок. Тишина растянулась между нами, и хотя я не чувствовала от него никакого злого умысла, чистая сила, излучаемая его присутствием, делала невозможным поднять на него глаза.
Пальцы Смерти потянулись ко мне с намеренной медлительностью: каждый дюйм движения был скорее решением, чем порывом. Я смотрела, как они приближаются, словно время сгустилось: не в силах пошевелиться, сбежать или даже отвести взгляд. Когда они наконец коснулись моей кожи, скользнув под подбородок с его обычной нежностью, сквозь меня прошел шок, как молния, ищущая землю. Его прикосновение было холодным — не холод плоти, лишенной тепла, а абсолютный холод глубокого космоса, мест, где никогда не существовало тепла. Оно должно было обжечь своей интенсивностью, должно было разбить меня, как стекло зимой, но вместо этого оно послало по моему телу волну неподвижности, прекращение движения настолько полное, что я забыла даже дышать.
Он приподнял мое лицо вверх, заставляя мой взгляд скользить по его невозможной высоте, мимо изменчивых теней его плаща, сияющей костяной белизны его маски, пока наконец я не встретилась с ним глазами.