Мои ноги соскользнули с его талии, руки снова вытянулись над головой, когда мои ступни коснулись земли. Когда он убедился, что я держу равновесие, его руки переместились к кандалам на моем запястье, манипулируя механизмом с привычной легкостью. Правая манжета отпала первой, освободив мою руку из подвешенного состояния, но я не позволила ей упасть.
Я оставила ее поднятой, потирая освобожденное запястье, словно унимая боль. Простой жест. Безобидный. Ожидаемый.
Затем он потянулся ко второму. Еще один щелчок. Моя левая рука освободилась.
И когда его взгляд опустился к моему, когда улыбка расплылась по его лицу в предвкушении моего прикосновения, я схватила холодный металл и защелкнула на его запястье.
В цепях горя
На одно застывшее мгновение ничего не произошло.
Вален стоял совершенно неподвижно, выражение его лица не изменилось, словно его разум не мог осознать внезапную смену наших ролей. Затем его взгляд опустился к запястью, к кандалу, который теперь приковывал его к цепи, свисающей с потолка моей камеры.
Сначала на его лице промелькнуло замешательство — нахмуренные брови, слегка приоткрытые губы. Затем пришло понимание, за которым немедленно последовало неверие. Его глаза метнулись к моим, ища на моем лице хоть какое-то объяснение, хоть какой-то знак того, что это недоразумение или игра любовников.
Он не нашел ни того, ни другого.
Я быстро отступила, увеличивая расстояние между нами, прежде чем он успел схватить меня свободной рукой. Движение вышло неловким: ноги все еще дрожали после того, как я висела под потолком, но спешка придала мне скорости. Один шаг. Два. Три. Дверь камеры теперь была в пределах досягаемости: она оставалась приоткрытой, как ее и оставил Вален.
— Мирей? — мое имя прозвучало как вопрос: замешательство и первые проблески гнева боролись в его голосе. Он дернул кандал, проверяя его на прочность, все еще не до конца понимая, что оказался в ловушке. — Что ты делаешь?
Я не ответила. Не могла ответить. Горло перехватило, не пропуская ни единого слова, которое я могла бы произнести — ни объяснений, ни извинений, ни прощаний. Не было ничего такого, что могло бы облегчить ситуацию, ничего, что могло бы смягчить удар моего предательства. Лучше промолчать, чем предлагать пустые оправдания тому, что мы оба считали непростительным поступком.
Я выскользнула за дверь камеры; мои босые ноги бесшумно ступали по холодному каменному полу. Лишь когда между нами оказалась решетка, я позволила себе выдохнуть, глядя на бога, который едва не сломил меня.
Шок на его лице уступал место чему-то более жесткому, более холодному. Тот Вален, которого я знала — Вхарок, Бог Крови и Завоеваний, — возвращался: минутная уязвимость выжигалась жаром предательства. Он снова дернул кандал, на этот раз сильнее: его сверхъестественная сила проверяла пределы прочности оков.
Они выдержали.
У меня вырвался всхлип; я едва не упала на колени. Я сделала это. Я сбежала из своей тюрьмы. Мой план сработал.
Я сделала это, я сделала это, я сделала это.
Дыхание участилось, пальцы сжались на прутьях решетки. Я почти не понимала, что делать и куда идти дальше.
Нет, у меня был план. Мне нужно было освободить Смерть, выбраться из подземелий, бежать из этого замка и, возможно, вообще из этого королевства.
— Мирей, — теперь в голосе Валена не было вопроса: только мое имя, ровное и опасное.
Я подалась вперед, ища рукой обнадеживающую тяжесть двери камеры. Мне нужно было закрыть ее, запереть его так же, как он запирал меня все эти долгие недели. Мои пальцы сомкнулись на холодных железных прутьях: я была готова с лязгом захлопнуть тяжелую дверь.
— Не надо, — сказал Вален; одно это слово вибрировало силой. Не мольба, а приказ: такой, который, казалось, резонировал в самих камнях подземелья.
Я помедлила; моя хватка на двери усилилась. В это мгновение тишины я увидела, как что-то промелькнуло на лице Валена — не ярость, пока еще нет, а глубокое, ужасное горе. Словно ему позволили мельком взглянуть на рай только для того, чтобы увидеть, как он рассыпается в пыль в его руках.
— Пожалуйста, — сказал он, и на этот раз это была мольба, просьба: обнаженная и до боли искренняя. — Не делай этого. Останься со мной. Пожалуйста.
Мои колени подогнулись.
Сколько раз он говорил мне, что никогда не умоляет?
Сколько раз он говорил, что я никогда от него не сбегу?
Сколько раз он обращался со мной так, словно я была для него не более чем питомцем?
А теперь он сам был в цепях. Теперь он умолял меня.