Тени вокруг нас сгустились, собираясь, как любопытные дети вокруг своего хозяина. Они клубились у наших ног, поднимались по ногам, окутывая нас, как плащ, сотканный из самой тьмы. Я должна была испугаться — любой нормальный человек испугался бы, — но вместо этого я чувствовала себя странно защищенной, словно тьма была скорее стражем, чем угрозой.
— Я не хочу причинять тебе боль, — прошептал он мне в кожу: его голос теперь был глубже, резонируя его божественностью. Его пальцы сжались в моих волосах с настойчивостью, которая говорила о едва сдерживаемом контроле.
Я никогда не хотела покидать его объятия.
— Ты не причинишь, — прошептала я в ответ, удивленная уверенностью в собственном голосе. — Я не какая-то хрупкая вещь, которую можно сломать.
Он выдохнул — почти с весельем, но сдерживаемым усилием воли. Звук провибрировал сквозь меня, оседая в костях так, словно ему там и было место.
— Нет, — согласился он; его губы сильнее прижались к моему виску. — Безусловно, нет.
Он слегка отстранился; его руки двинулись, чтобы убрать волосы с моего лица, направляя мою голову вверх, словно он хотел изучить каждый ее дюйм. Его прикосновение было прохладным на моей раскрасневшейся коже, его пальцы очерчивали мой висок с точностью, которая предполагала, что он запоминает каждую деталь. Я завороженно смотрела, как его глаза начинают меняться: бледно-голубые радужки расширялись, светлели, пока не засияли мягким белым светом, который поглотил их целиком, от края до края.
И я поймала себя на том, что подаюсь вперед, желая, чтобы он был ближе. Желая, чтобы он опустил свои губы к моим, чтобы взял меня, сделал своей, как и обещал. Я хотела, чтобы он прижал меня к стене, провел своими большими руками по моим бокам и взял меня так, чтобы каждое воспоминание об этом подземелье было связано только с ним.
Даже когда его глаза преобразились во что-то совершенно божественное, я все еще видела, с какой нежностью он смотрел на меня, словно я была безмерно ценной, словно он ждал целые жизни, просто чтобы взглянуть на мое лицо.
Из соседней камеры донесся отчаянный приказ Валена.
— Мирей! Отойди от него! Сейчас же!
Но отступление было невозможно. Объятия Смерти стали клеткой из плоти и костей, нежной, но непреклонной. Даже если бы я захотела бежать, мое тело отказалось бы повиноваться таким командам, ошеломленное разворачивающейся передо мной божественностью.
Затем звук, похожий на треск льда, донесся из его груди, плеч, распространяясь по всей фигуре. Его кожа — это идеальное, бледное полотно шрамов — начала раскалываться; на ее поверхности появлялись тонкие, как волосок, трещины. Это были не раны, а швы, границы между тем, что было, и тем, что появлялось. Свет просачивался сквозь эти трещины: не теплое золото или мягкое серебро, а более белый, более горячий, более фундаментальный… исходный материал самого творения.
Я хотела прикрыть глаза, но обнаружила, что не могу отвести взгляд, пока его смертная маскировка продолжала разрушаться. Жар, прижимавшийся ко мне, стал почти невыносимым, звездным, а не человеческим, прожигая мою тонкую одежду и обжигая кожу под ней. Я должна была кричать от боли, должна была сопротивляться, пытаясь вырваться, но все, что я могла делать, — это завороженно наблюдать, как каждый прорыв в его человеческом фасаде открывает нечто бесконечно более древнее и ужасное.
Его пальцы, все еще прижатые к моему лицу, тоже начали меняться. Я чувствовала трансформацию… Заострение, удлинение, которое давило на мою плоть с новым, острым давлением.
Я чувствовала, как он пытается контролировать себя; его тело напряглось от усилия сдержать трансформацию, замедлить ее настолько, чтобы не уничтожить меня в процессе. Но всплеск силы, исходящей от него, был почти невыносимым, волна за волной прокатываясь сквозь меня, каждая сильнее предыдущей.
— Моя йшера, — пробормотал он; слова вибрировали из его груди в мою там, где наши тела соприкасались. — Моя прекрасная, храбрая освободительница, — когтистые пальцы Смерти очертили линию моей челюсти с ужасающей нежностью; его прикосновение оставляло за собой огненные следы. Что-то изменилось в этих глазах цвета звездного света — возможно, колебание или призрак сожаления. — Мне нужно в кое-чем признаться.
Мое сердце дрогнуло; тепло, разливавшееся по мне, остыло, как металл, опущенный в воду.