Корона моей матери все еще тяжело покоилась на моей голове — напоминание обо всем, что я принесла в этот союз.
— Одобряете? — спросил Вален голосом более мягким, чем я когда-либо от него слышала. Он прошел мимо меня, его пальцы с удивительной деликатностью скользнули по вазе с розами.
Я изогнула бровь, не готовая к этому почти нежному вопросу.
— Здесь… красиво, — признала я, не желая доставлять ему удовольствие своим полным восхищением. — Хотя мне интересно, кто выбрал белые розы. Весьма недвусмысленный намек в брачную ночь, не находите?
Медленная улыбка расплылась по его лицу, превращая суровые черты во что-то опасно прекрасное.
— Не каждый символ несет в себе тот смысл, которому вас учили, принцесса. — Он вытащил из букета один белый цветок, крутя его в пальцах. — В Ноктаре белый цвет означает не чистоту, а капитуляцию.
— Тогда они выбрали неудачно, — ответила я, вызывающе вскинув подбородок. — Ибо я ни в чем не капитулировала.
Вален медленно подошел ко мне, все еще держа розу в пальцах.
— Разве? — Он протянул руку, с щемящей нежностью проведя мягкими лепестками по моей щеке. — Вы стоите в наших брачных покоях, носите мои цвета, связаны со мной кровью и клятвой.
Бархатное прикосновение цветка разожгло что-то внизу живота — теплую спираль предвкушения, которую я не смогла подавить. Я ненавидела то, как легко он на меня влиял, как мое тело отзывалось на его близость с постыдным рвением. Вино с пира все еще гудело в венах, притупляя острые углы моего сопротивления.
— Формальности, — прошептала я, и мой голос предал меня своей прерывистостью.
Он усмехнулся, звук провибрировал в крошечном пространстве между нами.
— Какая непокорность, даже сейчас. — Его свободная рука поднялась к моему лицу, кончики пальцев призраком скользнули по линии челюсти. — Вам это идет.
Я не ожидала нежности от Кровавого Короля. Я мысленно готовилась к жестокости, к доминированию, к боли, а не к этому осторожному прикосновению, которое грозило разрушить меня более основательно, чем могло бы любое насилие. В груди сжалось от смятения, от желания, от ужасного подозрения, что это тоже была форма завоевания, к которой я не подготовилась.
— Повернитесь, — мягко скомандовал он, и его пальцы опустились мне на плечо.
Я повиновалась, скорее из любопытства, чем из покорности, повернувшись к нему спиной. Свечи замерцали, словно реагируя на мое участившееся дыхание, отбрасывая наши тени в гротескных пропорциях на дальнюю стену. Я чувствовала его тепло позади себя, его дыхание шевелило пряди волос, выбившиеся из сложной прически во время ночных празднеств.
Я вздрогнула, когда его пальцы нащупали застежки моего платья, работая с нарочитой, неторопливой точностью.
— Мне казалось, я вас не пугаю, принцесса, — заметил он, его голос был низким и интимным.
— Ваша репутация бежит впереди вас, — выдохнула я, изо всех сил стараясь сохранить голос ровным, чувствуя, как расстегиваются первые крючки, как тяжелая ткань ослабевает на плечах. — Вы так и не подтвердили, правдивы ли остальные истории, окружающие печально известного Мясника.
— Они все правдивы, — ответил Вален, и его костяшки скользнули по моей обнаженной коже, пока он продолжал свою работу. — И ни одна из них. Легенды растут как сорняки, заглушая правду.
Платье ослабло еще больше, соскользнув и обнажив ключицы. Я чувствовала, как его глаза следят за обнажающейся кожей с голодом, который должен был бы меня напугать. Вместо этого ответный жар вспыхнул внизу живота.
Я знала мужчин и раньше. Все это были быстрые, вороватые встречи, украденные в тенях, моменты физической разрядки, которые оставляли меня в конечном итоге неудовлетворенной, но временно отвлеченной. Никто не раздевал меня с таким терпением, с таким сосредоточенным вниманием. Никто не превращал снятие одежды в таинство.
— И какова же тогда правда? — спросила я; мой голос звучал тверже, чем я себя чувствовала, пока его пальцы продолжали свой размеренный спуск, расстегивая пуговицу за пуговицей.
— Правда, — сказал он, понизив голос, — не так уж сложна. — Последняя пуговица поддалась, и мое платье распахнулось, удерживаясь только на плечах. — Я правитель, завоеватель, и я всегда беру то, что принадлежит мне.
Когда поддалась последняя застежка, Вален стянул платье с моих плеч. Багровый шелк соскользнул по моему телу, как кровь, текущая из раны, собравшись у моих ног богатой лужей ткани. Я стояла перед ним только в тонкой сорочке, серебряной короне и остывающем воздухе комнаты.