— Вы дрожите, — заметил он, и его руки легли на мои обнаженные плечи. Его прикосновение было горячим — неестественно горячим, — словно под его кожей горела лихорадка.
— Здесь холодно, — прошептала я, не желая признавать, что именно его прикосновение, а не температура, вызвало дрожь, бегущую по моей коже.
Его большие пальцы очертили маленькие круги на моих лопатках.
— Тогда, возможно, нам стоит вас согреть. — Со щемящей нежностью его пальцы скользнули под бретельки сорочки, спуская их вниз по моим рукам. Тонкая ткань присоединилась к платью на полу, оставив меня перед ним обнаженной, уязвимой так, как я никогда себе не позволяла.
И все же он не сделал попытки прикоснуться ко мне дальше. Я чувствовала его взгляд как физическую ласку, вбирающую в себя каждый изгиб, каждую тень, каждое несовершенство моей обнаженной формы. Тишина растянулась между нами, натянутая невысказанным намерением.
— Повернитесь, — снова скомандовал он; его голос теперь звучал грубее, выдавая трещину в его идеальном контроле.
Я повернулась к нему лицом, отказываясь прикрываться или показывать стыд. Кровавый Король стоял передо мной полностью одетый в свой свадебный наряд, и контраст наших состояний заставил мои щеки гореть от чего-то иного, нежели смущение.
Динамика власти всегда очаровывала меня, и эта — покоренная невеста, обнаженная перед своим королем-завоевателем, — должна была бы наполнить меня яростью. Вместо этого я обнаружила, что опьянена голодом в его глазах, тем, как его взгляд пожирал меня с нескрываемым восхищением.
С почтением, которое меня удивило, Вален потянулся к короне, все еще украшавшей мою голову. Его пальцы работали осторожно, вынимая украшенные драгоценностями шпильки, крепившие ее к моей сложной прическе. Одна за другой шпильки освобождались, позволяя темным прядям упасть на мои плечи.
— Это, — сказал он, с неожиданной осторожностью снимая серебряный обруч с моей головы, — поистине сокровище. — Он подошел к небольшому столику на другой стороне комнаты, положив на него корону с деликатностью, какую можно было бы проявить к святой реликвии. — Не варетская работа. Гораздо древнее.
— Она принадлежала моей матери, — сказала я не подумав, вино развязало мне язык. — Подарок от моего отца.
Глаза Валена слегка сузились.
— Интересно, — пробормотал он, хотя и не стал расспрашивать дальше.
Когда он снова повернулся ко мне, в выражении его лица что-то изменилось. Он изучал меня с новой интенсивностью, как будто по-настоящему видел впервые.
— Я не питаю ложных иллюзий, будто до этого момента вы были нетронуты, — сказал он; его голос был небрежным, несмотря на тяжесть слов.
Внезапная смена темы застала меня врасплох. Я подумала о Дариусе, о его теле, прижатом к моему в промокшем от дождя саду. Об угрозе Валена. При этом воспоминании страх свернулся узлом в животе, но я отказалась это показать.
— К счастью для вас, — просто ответила я, встретившись с ним взглядом с холодным равнодушием. — Я бы не хотела вас разочаровать.
Улыбка изогнула его губы, превратив суровые черты во что-то почти располагающее.
— О, напротив, жена, — пробормотал он, и его голос прозвучал почти как мурлыканье удовлетворения. — Я весьма доволен.
Затем он подошел ко мне; его движения были такими же плавными и целеустремленными, как у хищника. Я мысленно приготовилась к грубости, к заявлению прав, которого я ожидала от этого человека, этого короля. Вместо этого его рука обхватила мою челюсть с удивительной нежностью, большой палец очертил контур нижней губы.
— Вы были с мужчинами, которые брали свое удовольствие, не заботясь о вашем, — констатировал он; это был не вопрос, а уверенность. — С мужчинами, которые видели в вас средство для достижения цели, а не партнера в наслаждении.
В ответ я ничего не сказала. Мой опыт был в основном транзакционным. Моменты связи, которые служили моим потребностям в отвлечении и контроле в той же мере, в какой они служили желанию моих партнеров разрядиться. Дариус был внимателен, по-своему, но даже он никогда по-настоящему не ставил мое удовлетворение выше своего собственного.
— Ваше молчание подтверждает мои подозрения, — сказал Вален, его большой палец все еще очерчивал чувствительный изгиб моей губы. — Как неудачно для них — иметь в своих руках такое сокровище и не суметь оценить его по достоинству.