Лед сковал мои вены. Он знал. Конечно, он знал. Знал ли он об этом с самого начала? Позволил ли он мне думать, что я действую хитро, позволил ли поверить, что я спасаю Лайсу и Изольду, только для того, чтобы выследить их, как только я вернусь?
Он наклонился вперед, так что наши лица оказались всего в нескольких дюймах друг от друга; его дыхание согревало мою кожу.
— Должен ли я послать своих людей за ними? За маленькой принцессой и твоей верной подругой? Полагаю, они не ушли далеко. Леса коварны ночью, особенно для женщины, обремененной ребенком.
Мое сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Я не могла позволить ему увидеть мой страх за них, не могла дать ему такую власть надо мной. Вместо этого я заставила свои черты лица принять маску осторожного безразличия, опустив ресницы — в надежде, что это сойдет за покорность, а не за расчетливость.
— Я была бы очень рада, если бы вы позволили им уйти, — сказала я, настроив голос так, чтобы звучать кротко, скромно — так, как я никогда не звучала. — Они не представляют угрозы ни для вас, ни для вашего правления.
Вален долго изучал меня, его темные глаза искали в моих ложь. Затем его улыбка смягчилась, став почти ласковой в своей кажущейся искренности.
— Я сделаю все, чтобы угодить тебе, — сказал он, и его большой палец погладил мою нижнюю губу — ласка, которая была одновременно и угрозой, и обещанием. — Считай, что дело сделано. Они могут жить… пока что. В конце концов, что бы я был за муж, если бы отказал своей невесте в ее первой просьбе за пределами спальни?
Смесь стыда и облегчения захлестнула меня — коктейль настолько мощный, что я едва не покачнулась на ногах. Я знала, что не могу доверять его слову, не могу быть уверена, что это не очередная жестокая игра. И все же это было все, что у меня оставалось. Эта хрупкая надежда, что Лайса и Изольда смогут спастись от кровопролития, поглотившего Варет, смогут унести с собой ту малую частицу того, что когда-то было.
Вален отступил на шаг; в его глазах блестело жестокое веселье, пока он изучал меня.
— Хочешь умолять о жизнях остальных членов своей семьи?
Этот вопрос повис в воздухе между нами — ловушка, наживкой в которой служила ложная надежда. Я изо всех сил старалась сохранить голос ровным, ответить на его небрежную жестокость собственным безразличием.
— А это что-то изменит? — спросила я, выдерживая его взгляд, не вздрагивая. Мраморный пол был скользким под моими кровоточащими ногами, но я отказывалась переносить вес или подавать какие-либо признаки дискомфорта.
Его улыбка стала шире, обнажив слишком белые, слишком идеальные зубы, как у зверя, никогда не знавшего голода.
— Нет, — признал он, казалось, довольный моей проницательностью. — Но я бы с удовольствием посмотрел, как ты попытаешься.
За его глазами скрывалось что-то древнее и ужасное, что-то, что я мельком увидела во время нашей консумации, но отмахнулась от этого. Теперь же, окруженная смертью и обещанием еще больших смертей впереди, я больше не могла отрицать, что в человеке, называвшем себя моим мужем, было нечто нечеловеческое.
Я медленно выдохнула, отмеряя каждый вдох, чтобы не закричать. Моя семья стояла на коленях позади меня, их страх был осязаемым присутствием, давящим мне в спину. Я не смотрела на них. Не позволяла себе представлять их последние мгновения. Вместо этого я выдерживала взгляд Валена, как будто силой одной лишь воли могла разгадать его истинные намерения.
— Зачем вы это делаете? — Вопрос вырвался сырым и полным ужаса, мое самообладание дало трещину всего на одно мгновение.
Его смех разнесся по залу, отражаясь от каменных стен и ползя по моему позвоночнику ледяной стужей. Это был не тот сдержанный, элегантный смешок, который он использовал на свадебном пиру, а что-то более древнее, более дикое — звук, которому не место в человеческом горле.
— А вот это, — сказал Вален, медленно обходя меня по кругу, — вопрос к твоему отцу. — Он остановился позади меня; его дыхание согревало мою шею, когда он медленно развернул меня лицом к моей семье. — Хотя я не думаю, что ты получишь от него вразумительный ответ.
Что-то в его тоне заставило меня повернуться к нему, и то, что я увидела, заморозило кровь в моих жилах.
Вален… менялся.
Воздух вокруг него пошел рябью, как марево над летними камнями, его очертания размывались и смещались. Казалось, кожа, которую он носил, была лишь сбрасываемым костюмом, а реальность отслаивалась, обнажая нечто более необъятное, нечто неземное. Он стал выше, кожа потемнела до насыщенного цвета полированной меди, пронизанной тем, что казалось расплавленным золотом под поверхностью. Черты его лица заострились: скулы стали как лезвия бритвы, линия челюсти — жестокой. Но сильнее всего преобразились его глаза. Белки исчезли, радужки расширились, пока весь его взгляд не превратился в бесконечную черную пустоту, словно смотришь в пространство между звездами; мои губы приоткрылись в недоверии.