Нет. Я не умру. Не так. Не тогда, когда Лайса где-то там и нуждается во мне.
Лайса. Мысль о ней была уколом света в удушающем мраке. Я держала ее, чувствовала ее маленькое, теплое тельце, прижатое к моему, когда несла ее сквозь хаос той ночи. Я передала ее в надежные руки Изольды. Я смотрела, как они исчезают в ночи.
Они спаслись. Они должны были спастись. Альтернатива была немыслимой.
Я опустилась на пол, прижавшись спиной к холодной каменной стене, и подтянула колени к груди. Тонкий шелковый халат не давал тепла, но я все равно обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, сотрясавшую тело.
— Они в безопасности, — пробормотала я, словно произнесение этих слов вслух могло сделать их правдой. — Лайса в безопасности. Изольда защитит ее.
А как же остальные? Мой отец, чья голова была отсечена одним ударом меча Валена. Королева Ира, ее элегантные черты лица исказились от ужаса в последние минуты жизни. Корделия, моя сводная сестра, которая никогда не любила меня, но не заслуживала такого конца. Мои сводные братья, слишком маленькие, чтобы понимать силы, принесшие смерть на их порог. Все мертвы, их кровь впитывается в пол тронного зала, пока я смотрела на это, абсолютно беспомощная.
И Вален. Король Ноктара Вален. Мой муж. Бог в смертной плоти.
Истерический смешок вырвался из груди. Бог. Я вышла замуж за бога. Того, кто вырезал мою семью до того, как высохла кровь нашего ритуала связывания. Того, кто бросил меня в мои же собственные подземелья. В какой кошмар я вляпалась? Что это за адская сказка?
Я знала о Боге Крови и Завоеваний только по изображению, которое нашла в кабинете отца. Варет был королевством, поклонявшимся Богиням-Близнецам, и любое изучение других богов было практически запрещено. По сути, я ничего не знала о том, за кого вышла замуж, и чувствовала себя в крайне невыгодном положении.
Я вздохнула, устраиваясь поудобнее в ожидании мужа.
Я не знала, сколько времени прошло, пока я сидела там, потерянная во тьме. Возможно, часы. Может быть, дни. Голод грыз желудок, а жажда царапала горло, как когтями. Я то проваливалась в легкий, беспокойный сон, то выныривала из него, вздрагивая от малейших звуков — писка крысы, отдаленного эха закрывающейся двери, скрипа оседающего древнего дворца.
В какой-то момент я уползла обратно в угол, где очнулась впервые, свернувшись калачиком на влажном камне, сохраняя то немногое тепло, которое могло выработать мое тело. Я пыталась думать о побеге, о мести, о чем угодно, кроме сокрушительной тяжести горя и страха, но мои мысли разлетались, как листья в бурю, отказываясь собираться воедино.
Возможно, я спала, когда услышала это — отдаленный звук открывающейся двери, протестующий ржавый визг петель. Затем шаги. Медленные, размеренные, уверенные. Цоканье сапог по камню, приближающееся. Подходящее все ближе к моей камере.
Я заставила себя сесть, сердце колотилось о ребра. Свет пролился в коридор за моей камерой — не дневной, а теплое оранжевое свечение факела. Он резанул по глазам после столь долгого пребывания в темноте, и я подняла руку, чтобы прикрыться, щурясь от внезапной яркости.
Темная фигура шагнула в свет, и я узнала его мгновенно. Даже если бы я не видела его лица, я бы узнала разворот этих плеч, то, как именно он двигался. Воздух вокруг него, казалось, сгустился, заряженный силой, от которой волоски на моих руках встали дыбом.
Вален.
В одной руке он нес поднос, а в другой факел. Он вставил факел в кронштейн, который я не могла разглядеть в темноте, затем подошел к моей камере. Теперь я видела его ясно — резкие углы лица, полуночно-черные волосы, нечеловеческую неподвижность, с которой он наблюдал за мной. На нем была простая одежда: темные брюки и свободная рубашка, но держался он с высокомерием короля. Бога.
— Выглядишь ужасно, — сказал он, его голос был гладким и пропитанным весельем.
Я не ответила. Я не доставлю ему удовольствия видеть мой страх или мою ярость.
Он вздохнул с преувеличенным терпением и поставил поднос. Небрежным движением он протолкнул его через небольшое отверстие у основания решетки — еда, вода и что-то сложенное сверху, похожее на одежду. Пародия на цивилизованность после того, что он сделал.
Я не пошевелилась, чтобы взять его, хотя пересохшее горло кричало о воде, а пустой желудок скрутило от запаха хлеба.