— Тебе нужно поесть, — сказал он, прислонившись к стене напротив моей камеры. — Морить себя голодом — бессмысленный жест.
Я подняла голову, встретившись с ним взглядом, несмотря на дрожь в конечностях. В свете факела его глаза блестели нечеловеческим блеском, как полированный оникс. Тяжесть его взгляда ползла по моей коже, как нечто живое, оценивающее, расчетливое.
— Скажи что-нибудь, — пробормотал он почти нежным тоном. — Я так ждал твоего острого язычка, моя королева.
Я заставила себя улыбнуться горькой, холодной улыбкой.
— Что ты хочешь, чтобы я сказала? — спросила я наконец; мой голос был лишь хрипом от того, каким он был раньше. — Что я благодарна за твое гостеприимство? Что мне нравится мое пребывание в твоей темнице?
Его смех был тихим и искренним, что почему-то делало его более пугающим, чем могла бы быть любая вспышка гнева.
— А вот и она. Я уж начал беспокоиться, что твой дух уже сломлен. Это было бы разочарованием.
Он подошел ближе к решетке, его пальцы скользнули над железом, словно приветствуя старого друга. Свет факела отбрасывал тень на половину его лица, превращая его черты во что-то древнее и злобное. Его глаза — эти нечеловечески темные глаза — изучали меня так, как можно изучать насекомое, приколотое к бархату, с отстраненным любопытством и спокойной уверенностью в том, что мне не сбежать.
Наконец он вздохнул.
— Ешь, жена. Голодовка ничего не изменит, и меньше всего — мои планы на тебя.
— Жена, — я выплюнула это слово, как яд. — Так вот кто я? Кровь на твоих руках еще не высохла, когда ты бросил меня сюда.
— Кровь — это основа всех значимых связей, — ответил он так, словно объяснял ребенку очевидные вещи. — Наша — пожалуй, самая значимая из всех.
Я смотрела на него, и отвращение расползалось по мне, словно лед по венам.
— Какая связь? Ты убил мою семью. Ты вырезал всех, кого я когда-либо знала.
— Не всех, — голос Валена был тихим, но с намеком. — Иногда я могу быть милосердным.
Мое сердце споткнулось в груди, но я сохранила лицо тщательно непроницаемым. Лайса. Изольда. Если он говорит мне это, значит, он их еще не поймал. Они все еще на свободе. Но как долго?
— Что тебе от меня нужно? — спросила я, ненавидя дрожь в своем голосе.
Вален присел на корточки, так что его лицо оказалось на одном уровне с моим по ту сторону решетки.
— Многое, Мирей. Но сейчас я просто хочу, чтобы ты поняла свое положение.
От его близости у меня по коже побежали мурашки, но я отказалась отступать. Проявить слабость сейчас означало бы лишь подпитать ту больную игру, которую он затеял.
— Мое положение достаточно ясно, — сказала я. — Пленница. Вдова. Сирота. И все это благодаря тебе.
— Вдова? — Его улыбка была медленной и ужасной. — Я очень даже жив, моя королева.
— Мой муж умер в тот момент, когда показал себя монстром.
Что-то мелькнуло на его лице — не то чтобы гнев, а скорее рябь на той идеальной маске, которую он носил.
— Ты ничего не знаешь о монстрах. Но узнаешь.
— Я знаю все, что мне нужно. Я знаю тебя.
Он просунул руку сквозь прутья; его движение было слишком быстрым, чтобы я успела уклониться. Его пальцы схватили меня за подбородок, заставляя поднять лицо. Его прикосновение обжигало, как металл, оставленный слишком долго на солнце, и я не смогла подавить гримасу боли. Его большой палец очертил линию моей челюсти с собственнической фамильярностью, от которой к горлу подступила желчь.
— Ты говоришь о монстрах так, словно это простые создания, — пробормотал он; его дыхание призраком коснулось моего лица. — Но монстрами становятся, Мирей. Они выковываются в огне предательства и закаляются во льдах одиночества. — Его хватка стала крепче — не настолько, чтобы оставить синяк, но достаточно, чтобы напомнить мне о его силе. — Спроси своего отца о монстрах. О, подожди — ты же не можешь.
Я отдернулась от его прикосновения, ненависть жгла мои вены, как яд.
— Не смей говорить о моем отце.
— Твой отец, — оборвал Вален, его голос внезапно стал острым как бритва, — прекрасно знал, что его ждет после того, как он продержал меня здесь так долго.
Я сглотнула, чувствуя вкус крови и страха. Сотня вопросов жгла мой разум, сотня проклятий ждала, чтобы быть брошенными ему в лицо. Но когда я наконец заговорила — голос мой был хриплым и срывался, — я спросила единственное, что имело значение.
— Что он с тобой сделал?
Он склонил голову, разглядывая меня.
— Твой отец, — сказал он, растягивая слова, словно пробуя их на вкус, — был тем еще коллекционером. Ты знала об этом?