— Добрый вечер, — сказала я, хотя знала, что он не ответит. Три дня попыток завести разговор не принесли ничего, кроме каменного молчания. В тот первый день отчаяния я пробовала задавать вопросы, отдавать приказы и даже умолять. Теперь же я говорила просто для того, чтобы услышать человеческий голос, пусть даже свой собственный. — Должно быть, наверху приятная погода. Я не чувствую запаха дождя в воздухе, который вы приносите с собой.
Его глаза метнулись ко мне на кратчайшее мгновение, когда он просунул поднос через небольшое отверстие у основания решетки. Он не встретился со мной взглядом, но признал мое существование, что уже было хоть чем-то. Возможно, Вален не до конца вытравил человечность из стражников Варета. А может быть, это была просто жалость — самое бесполезное из чувств.
На подносе лежало то, что сошло бы за еду в этой новой реальности: деревянная миска с бульоном, настолько жидким, что сквозь него можно было смотреть, кусок хлеба, давно утративший всякие претензии на свежесть, и чашка воды, которая, по крайней мере, казалась чистой. Пир для проклятых.
Я чопорно кивнула — герцогиня, принимающая подношение при дворе. Губы стражника дрогнули, а затем это выражение исчезло, как и он сам; дверь темницы закрылась с окончательностью, эхом отозвавшейся в моих костях.
Я потянулась за подносом, и мой желудок предал мое достоинство громким урчанием. Голод стал странным спутником — иногда острым и требовательным, иногда отдаленной, тупой болью, о которой я почти могла забыть. Я опустила палец в бульон, обнаружив, что он в лучшем случае чуть теплый. Лучше, чем холодный, полагаю, хотя память жестоко вызывала образы дымящихся мисок с ароматным рагу, свежеиспеченного хлеба, поблескивающего от масла, вина со вкусом летнего солнца.
Я ела медленно, методично, растягивая каждый кусочек. Хлеб царапал горло, когда я его глотала, и я запивала его глотками воды, отмеряя свое потребление с тщательной точностью человека, который понимает, что эти скудные запасы должны поддерживать тело и дух до следующей доставки.
Закончив трапезу, я отодвинула поднос и встала на ноги, игнорируя протест затекших мышц и возобновившуюся боль от порезов, которые еще не до конца зажили. В положении стоя голова пульсировала сильнее — ритмичный стук, вторивший биению моего сердца. И все же я заставила себя выпрямиться, не желая отказываться даже от этого крошечного акта неповиновения.
Теперь я знала, что моя камера была размером восемь шагов на шесть — я пересчитала их сотню раз, обходя периметр, как животное в клетке, ищущее выход. Стены были из старого камня, прочные и равнодушные, несущие на себе следы бесчисленных лет безмолвного свидетельства. Я снова провела по ним пальцами, нащупывая трещины, осыпающийся раствор, любые признаки слабости, которые могли упустить предыдущие исследования.
Там ничего не было. Мастерство, с которым были построены подземелья Варета, по иронии судьбы, было тем, чем мог бы гордиться мой отец. Поколения искусных каменщиков позаботились о том, чтобы эти стены стояли еще долго после того, как те, кто их построил, превратятся в прах. Я прижалась лбом к прохладному камню, позволив себе момент поражения.
— Вы здесь? — прошептала я стене, отделявшей мою камеру от соседней, хотя вряд ли верила, что мой сосед-собеседник вообще существовал.
Тишина всегда отвечала мне, когда я пыталась заговорить со своим соседом. Иногда мне казалось, всего на мгновение, что я слышу чужое дыхание, но он никогда не отвечал на мои попытки завести беседу.
Я подняла взгляд к решетке наверху, где последние угли дневного света угасали, сменяясь иссиня-черной ночью. Сквозь эти прутья я иногда могла разглядеть проплывающее облако, кусочек неба — дразнящее напоминание о мире за пределами камня и теней. Это зрелище было одновременно и утешением, и пыткой. Доказательством того, что жизнь продолжается, не обращая внимания на мои страдания, но в то же время свидетельством того, что за этими стенами что-то существует.
Когда тьма поглотила решетку, я снова опустилась на пол, подтянув колени к груди, чтобы согреться. Корона моей матери — мысль, пришедшая непрошеной, нежеланной. Где она теперь? Забрал ли ее Вален как трофей вместе с моим королевством и моей свободой? Эта мысль послала вспышку ярости по моим венам, горячую и проясняющую разум.