Мои пальцы сжались в кулаки, ногти впились полумесяцами в ладони. Боль была желанной, реальной, настоящей. Привязь к миру ощущений, когда все остальное грозило раствориться в кошмаре. Я выдержу это. Я выживу. Не ради себя — что от меня осталось, чтобы спасать? Но ради тех, кто, возможно, все еще дышит в мире, контролируемом монстром, носящим корону.
К якорю
У меня появилась новая рутина.
Она была порождена моей собственной жаждой сохранить то, что осталось от моего рассудка. Каждую ночь, после ухода стражника, я произносила их — имена тех, кто все еще имел значение, чье существование привязывало меня к миру за этими стенами. Имен было немного. Я никогда не коллекционировала друзей, как драгоценности, выставляя их напоказ ради восхищения окружающих. Но тех немногих, кем я дорожила, я не отдам забвению.
Все начиналось, как всегда, с глубокого вдоха, наполнявшего легкие сырым, затхлым воздухом моей тюрьмы. Затем я начинала шептать, мой голос едва нарушал тишину: «Лайса… Изольда… Дариус…» Имена срывались с губ, как молитвы, каждый слог тщательно выговаривался, словно правильное их произнесение могло каким-то образом сохранить людей, которым они принадлежали, могло уберечь их — нас — в безопасности.
— Лайса, — прошептала я снова, позволяя ее образу сформироваться за закрытыми веками. Моя младшая сводная сестра, почти четырех лет от роду, с золотистыми кудрями нашего отца и тонкими чертами лица своей матери. То, как она дергала меня за юбки, когда хотела внимания, как настаивала, чтобы я рассказывала ей одни и те же сказки снова и снова. Сказки о храбрых принцессах, которые сами спасались из башен и от драконов.
У нее сегодня день рождения? Я надеялась, что она все еще жива, чтобы отпраздновать его. О, как она любила свой торт.
Я неуверенно поднялась на ноги, игнорируя протест мышц, затекших от бездействия, и возобновившуюся пульсирующую боль в израненных ступнях. Движение было необходимо. Я знала это, хотя никогда раньше не находилась в таком маленьком пространстве так долго.
Три шага вперед, поворот, три шага назад. Жалкий маршрут.
— Изольда. — Моя подруга, моя наперсница. Изольда с ее тихой компетентностью и понимающими глазами, на которую я поначалу злилась — еще одна пара глаз, наблюдающая за мной по поручению отца. И все же с годами между нами выросло нечто настоящее, доверие, построенное на общих секретах и невысказанном понимании.
Я помнила точный оттенок ее пепельно-русых волос, то, как она укладывала их в простые прически, которые тем не менее идеально соответствовали придворной моде. Легкий изгиб ее левой брови, когда она находила что-то забавным, но приличия не позволяли ей рассмеяться. Нежное пожатие ее руки на моем предплечье — немое общение, говорившее о многом в мире, где каждое слово могло стать оружием.
Имена были якорями. Они хранили смысл и память, не давая прошлому ускользнуть окончательно. Я была Мирей из Варета, незаконнорожденной дочерью короля, сестрой истинной принцессы, подругой женщины, которая видела за моим титулом человека. Эти связи определяли меня так же верно, как кровь, текущая в моих жилах.
Пять шагов вперед, поворот, пять шагов назад. Мои босые ноги почти не издавали звука на камне. Я стала призраком в собственной жизни, бестелесной тенью, бродящей по краям истории, написанной другими.
— Изольда, — прошептала я в последний раз, затем помедлила, прежде чем сформировалось следующее имя.
— Дариус.
Его имя ощущалось на языке иначе — не лелеемое, как имя Лайсы, не утешительное, как Изольды. В нем был привкус сожаления и мимолетного удовольствия, полуночных встреч в забытых коридорах и того специфического одиночества, которое следует за физической близостью без эмоциональной связи. Но его имя тоже нужно было произнести.
Капитан королевской гвардии с медными волосами и карими глазами, в которых, казалось, таился смех даже в серьезные моменты. Дариус был развлечением, способом почувствовать что-то кроме постоянной, тупой боли от того, что ты никому не нужна. Его руки были нежными, слова — сладкими. Я никогда не любила его, как он меня умолял. Я не думала, что вообще способна испытывать это чувство к мужчине.
Интересно, пережил ли он резню? Интересно, сражался ли он храбро или быстро сдался, защищая королеву и Корделию? Эгоистично я задавалась вопросом, думал ли он обо мне вообще в свои последние минуты, если они наступили. Это не должно было иметь значения. Это не имело значения. И все же мысль о том, что его смех смолк навсегда, оставляла неожиданную пустоту в груди.