Ноги дрожали от истощения, наконец восстав против непрерывного движения. Я пошатнулась, оперлась о стену и медленно сползла на пол. Дыхание было поверхностным, сердце колотилось так, словно я пробежала много миль, а не мерила шагами пределы камеры, которая вдруг показалась еще меньше, чем раньше.
— Лайса, — начала я снова, полная решимости поддерживать ритуал, несмотря на физическую усталость. — Изольда. Дариус. — Имена вырывались едва слышными выдохами, каждое несло в себе тяжесть того, что я боялась потерять.
Я прижала ладони к закрытым глазам, видя, как искры света пляшут во тьме — ложные созвездия, вселенная, заключенная в моем черепе. Неужели так начинается безумие? С медленного растворения памяти, стирания границ между тем, что было, и тем, что могло бы быть?
Нет. Я не допущу этого. Не тогда, когда Лайса все еще может быть в опасности. Не тогда, когда планы Валена остаются неясными. Не тогда, когда какая-то крошечная часть меня все еще горит желанием вернуть то, что было отнято.
Я открыла глаза, и темнота моей камеры была не менее абсолютной, чем когда я их закрывала. Но что-то во мне изменилось — тонкая перестройка, словно сломанная кость встала на место. Я была больше, чем эти имена, которые я произносила. Больше, чем дочь, сестра, подруга, любовница. Больше, чем пленница. Я была суммой сделанных и несделанных выборов, нереализованного, но не угасшего потенциала.
— Я Мирей, — прошептала я еще раз, и на этот раз имя резонировало с чем-то более глубоким, чем память. Это была личность, очищенная до своей сути, истина, существовавшая независимо от обстоятельств или положения. Даже если все остальное будет отнято, эта сердцевина останется, упрямая и неизменная.
Я не позволю нам исчезнуть. Я буду держать наши имена близко к сердцу, повторять их, пока они не отпечатаются не просто в памяти, а в самом костном мозге. По крайней мере, это было в моей власти.
В темноте камеры, в компании лишь отдаленного капанья воды и звука собственного дыхания, я продолжала свою вахту против забвения. Имена стали мантрой, молитвой, вызовом.
Лайса. Изольда. Дариус.
Снова, и снова, и снова, пока слова не потеряли свой индивидуальный смысл и не стали просто звуком — барьером против пустоты, грозящей поглотить меня. Пока истощение наконец не взяло свое, и я не провалилась в беспокойный сон с их именами на губах, привязывающими меня к миру, который, как я боялась, я больше никогда не увижу.
Радость
Воспоминание раскрылось, как цветок, распускающийся весной — взрывоопасно в своей внезапной красоте, цвета насытили мой мысленный взор так, что я почти почувствовала тепло того давнего солнца на своей коже.
Я была уже не в камере, а стояла на гравийной дорожке, петляющей по королевским садам Варета; мои восьмилетние ноги нервно переступали в туфельках, которые жали пальцы. Воздух пах розами и свежескошенной травой — так непохоже на сырость моей тюрьмы, что на мгновение у меня закружилась голова от этого сенсорного изобилия, хотя я знала, что оно нереально. Драгоценное воспоминание, которое я сохранила, как насекомое в янтаре, — идеальное и неизменное.
Сады всегда были моим убежищем, единственным местом во дворце, где я могла спрятаться от косых взглядов и приглушенного шепота, преследовавших меня по коридорам. Здесь цветам было все равно, кем была моя мать или почему мои глаза отливали серебром при определенном освещении. Здесь я могла притвориться, что нахожусь на своем месте.
Я погрузилась глубже в воспоминание, отдаваясь его притяжению. Гравий хрустел под ногами — звук настолько отчетливый и осязаемый, что он заякорил меня в этом моменте из прошлого.
Тот конкретный день выдался ясным и светлым, небо было невозможного синего цвета, которое, казалось, насмехалось над серыми каменными стенами дворца. Я сбежала от своих наставников, ускользнув во время смены уроков, когда никто толком не помнил, чьей обязанностью я являюсь. Это случалось часто — эти небольшие пробелы в надзоре, — словно сам дворец вступал в сговор, чтобы забыть обо мне. Обычно я приветствовала эти моменты свободы, но они приходили со своей собственной специфической болью, напоминанием о том, что мое отсутствие оставалось незамеченным, не оплакиваемым.