Даже Дариус, хоть я и знала, что он неравнодушен, заботился недостаточно. Он не стал за меня бороться.
Я говорила себе, что мне все равно. Что я использую их так же, как они используют меня. Что краткие моменты тепла перевешивают пустоту, которая следовала за ними.
Но теперь, одна в своей камере, я больше не могла поддерживать эту ложь.
Я продавала частицы себя за крохи привязанности, и даже тогда меня обманывали в этой сделке. Пустота после каждой такой встречи становилась лишь глубже — пропасть внутри меня, которую ничто не могло заполнить. Ни их руки на моей коже, ни их прошептанные слова минутного желания, ни мимолетное удовольствие, которое угасало слишком быстро.
Каждый раз после этого я принимала ванну, терла кожу до красноты, словно могла смыть с себя осознание того, что в очередной раз приняла физическое прикосновение за истинную близость. Словно могла очиститься от отчаяния, которое и привело меня в их постели с самого начала.
Хуже всего было не то, что они мной пользовались. А то, что я знала, что они будут это делать, и все равно позволяла. Потому что быть желанной, пусть даже фальшиво и всего на одну ночь, было лучше альтернативы — вообще не быть никем ни для кого.
О воспоминаниях
Наступает момент — тихий, почти ничем не примечательный, — когда ты пытаешься вспомнить что-то хорошее и понимаешь, что не можешь.
Не потому, что оно погребено, а потому, что оно исчезло.
Ты тянешься назад за теплом, за смехом, за светом, и твои руки возвращаются пустыми. Ни нежных голосов, ни залитых солнцем комнат. Ни запаха хлеба в детское утро, ни эха твоего имени, произнесенного с любовью.
Лишь отсутствие.
Лишь ужасающая, гулкая тишина там, где когда-то жило счастье.
Ты думаешь: должно же было быть хоть что-то.
Наверняка было время, когда твое сердце билось не только ради выживания, когда твою улыбку не нужно было изобретать. Но образы в твоей памяти теперь тусклые, размытые серым, как картины маслом, забытые под дождем.
Ты пытаешься усерднее.
Ты умоляешь тьму дать тебе хоть один клочок — смех, лицо, хотя бы просто чувство. Но прошлое повернулось спиной. И на его месте — пустота, такая широкая, такая глубокая, что это похоже на падение.
Ты начинаешь задаваться вопросом, а были ли у тебя вообще когда-нибудь счастливые воспоминания. Или же они тебе лишь приснились однажды, в той версии тебя, которая умерла тихо и незаметно.
В конце концов, ты прекращаешь поиски. Не из смирения, а от истощения.
Искать больше нечего.
Все хорошее было поглощено целиком, и даже боль от его нехватки начала угасать. Все, что осталось — это тьма и медленное, холодное осознание того, что ты больше не тот человек, который помнит счастье.
Лишь тот, кто помнит, как пытался вспомнить.
И это, почему-то, еще хуже.
Пожалуйста
Я снова стала ребенком, сжимающимся от страха при звуке шагов мачехи, эхом разносящихся по коридору.
Цок-цок. Цок-цок.
Четкий ритм ее начищенных сапог по мрамору был предупреждающим колоколом, обратным отсчетом до боли. Мое тело вспоминало раньше, чем разум. Мышцы напрягались, дыхание учащалось, пальцы сворачивались в защитные кулаки. Теперь я чувствовала ее запах — приторно-сладкие розы и мускус, парфюм, который она носила как броню, аромат, просочившийся в мои кошмары.
— Стой прямо, — прошипел ее голос. — Дочь короля, даже незаконнорожденная, не сутулится.
Моя спина ныла от боли этих нравоучений. Сколько раз меня били за преступление плохой осанки? За слишком долгий взгляд? За сходство с матерью в тот момент, когда свет падал на мое лицо определенным образом?
В первый раз, когда королева приказала меня выпороть, мне было девять. Стражники отвели меня в небольшую каморку в восточном крыле — комнату без окон с единственным железным кольцом, вмурованным в стену. Они привязали к нему мои руки; грубая веревка впивалась в запястья, пока я изо всех сил старалась удержаться на ногах, чтобы сохранить хоть каплю достоинства.
— Десять плетей, — приказала она голосом, холодным, как зимний камень. — Она должна научиться уважению.
Я помнила свистящий звук плети, рассекающей воздух, прежде чем она настигла мою спину. Первый удар украл мое дыхание, шок от него был сильнее боли. Второй заставил меня упасть на колени. К пятому я уже рыдала, умоляла, обещая стать лучше, стать невидимой, лишь бы она это прекратила.