Но она не прекратила. Десять плетей, как и было обещано. Каждая — точная, каждая должна была оставить шрам.
— Возможно, теперь ты запомнишь свое место, — сказала она после, ее голос был хрустящим, как осенние листья. — Ты здесь из милости моего мужа, а не по праву. Никогда не забывай об этом.
Я не забыла. Как я могла? Она напоминала мне об этом ежедневно, тысячами мелких способов, которые ранили глубже любого кнута.
Но именно публичные унижения по-настоящему обнажали и опустошали меня.
Стоя в переполненном дворе, пока мачеха осматривала меня, как бракованный товар. «Посмотрите на нее, — говорила она своим фрейлинам, приезжим сановникам, любому, кто готов был слушать. — Ни грации, ни породы. Величайшая ошибка короля».
Я научилась фиксировать взгляд на далеких точках. Край облака, верхушка башни, полет птицы — на чем угодно, лишь бы сбежать от реальности тех моментов. Мое тело присутствовало, терпело, в то время как разум убегал в более безопасные гавани.
И так шло из года в год: танец жестокости и выносливости, разыгрываемый в стенах этого великолепного дворца. Отец оставался таким же отстраненным, как и всегда. Если он и знал, что происходит в его собственном доме, то предпочитал этого не замечать.
А если он этого не видел, значит, этого не могло быть на самом деле. Его молчание было своеобразной формой насилия, молчаливым одобрением, из-за которого я чувствовала себя более одинокой, чем в любой камере.
Я свернулась еще плотнее, подтянув колени к груди. Холод просачивался сквозь мою сорочку, пробирал до костей, но он не мог сравниться с тем холодом, который укоренился в самом моем нутре много лет назад.
Моя камера была лишь еще одной версией той жизни, которую я знала всегда.
Другие стены, та же изоляция.
Другие цепи, та же неволя.
Единственная разница заключалась в том, что теперь решетка была видимой.
Любая моя ценность существовала только по отношению к другим — как позор короля Эльдрина, как бремя королевы Иры, как трофей Валена, как ступенька для амбициозных придворных или минутное развлечение для скучающих дворян.
Никогда как Мирей. Никогда ради самой себя.
Почему мать оставила меня здесь? Почему она бросила меня на эту полужизнь, где меня ни до конца не принимали, ни до конца не отвергали? Было бы милосерднее задушить меня при рождении, чем оставить лицом к лицу с ежедневными напоминаниями о моей врожденной никчемности.
Эта камера станет моим последним домом, теперь я была в этом уверена. Вален не собирался когда-либо меня освобождать.
Да и зачем ему это? Я была ненужной вещью. Созданной только для того, чтобы быть выброшенной.
Насколько же иронична была моя жизнь.
Я родилась нежеланной, жила нежеланной и умру нежеланной.
Мой взгляд блуждал по темному углу камеры, где тени, казалось, сгущались сильнее всего. Как легко было бы просто остановиться. Отказываться от еды и воды, когда их приносят. Закрыть глаза и больше никогда их не открывать. Смерть была бы милосердием по сравнению с этим бесконечным ничто.
Возможно, именно поэтому Вален оставлял меня в живых — он знал, что смерть будет добротой, которой я не заслуживаю.
— Надеюсь, я умру, — прошептала я в пустоту, мой голос звучал странно и непривычно после столь долгого безмолвия. — Пожалуйста, позвольте мне умереть.
Тьма не дала ответа, но, казалось, она сгустилась вокруг меня, словно в знак согласия. Словно она тоже ждала, когда я наконец сдамся, когда признаю то, что всегда знала, но никогда до конца не принимала — что мне вообще не следовало рождаться на свет.
Зубы
У времени есть зубы.
Не те острые, что пронзают насквозь, а медленные, перемалывающие — терпеливые, методичные.
Они не рвут. Они не разрывают. Они жуют.
Они грызут края твоего разума, словно зверь, слишком древний, чтобы торопиться с пиршеством, истощая мысли, соскребая кость с души долгими, смакующими укусами. Они всегда начинают нежно, почти по-доброму — вздохом в тишине, шепотом в безмолвии.
Ты почти приветствуешь это.
Ты почти желаешь этого.
Но оно было создано для этого.
Время было рождено, чтобы выдолбить тебя изнутри, выскребая по одному вдоху за раз.
Сначала оно питается воспоминаниями — теплыми, светлыми.
Колыбельной сестры, вкусом лета, очертаниями чьей-то улыбки.
Оно поедает их медленно, с любовью.